Проклятые любовью

Я открывала лавку. Приходило несколько клиентов — обычных, тех, кто знал меня до проклятия. Я продавала яды, готовила зелья, перебирала травы. Всё как всегда.

Но было не как всегда.

Я ловила себя на том, что смотрю на пустую кружку на кухне. Ту, из которой он пил чай. Я не убирала её. Стояла на столе, как память.

Кошка сидела на подоконнике и смотрела на улицу. Ждала. Я не запрещала.

На третий день я заварила ромашковый чай. Сделала глоток — горький, противный. Вылила в раковину. Заварила мятный — свой. Не понравился.

Я не пила чай три дня.

На пятый день пришёл его брат.

Калеб Файренс. Рыжий, злой, с мечом на поясе.

— Где он? — спросил с порога.

— Ушёл, — ответила я.

— Когда?

— В понедельник.

— Куда?

— Не знаю. Я не его сторож.

— Ты его ведьма.

— Была. Проклятие снято. Артефакт уничтожен. Я свободна.

Калеб посмотрел на меня. В его глазах — недоверие, злость, и что-то ещё — похожее на зависть.

— Ты помогла ему сбежать, — сказал он.

— Я помогла ему выжить. Это разные вещи.

— Ты влюблена в него?

— Я не знаю.

— А он?

— Спроси у него.

Калеб повернулся, чтобы уйти. На пороге остановился.

— Если он вернётся, — сказал он, — скажи ему: Орден не простил.

— А он не просил прощения.

Калеб ушёл.

Я закрыла дверь.

Кошка сидела на подоконнике.

— Твой хозяин был не лучше, — сказала я ей. — Тоже злой. Тоже рыжий. Но мой — лучше.

Кошка моргнула.

— Да, знаю, — ответила я за неё. — Мой лучше. Поэтому он ушёл. Чтобы не сделать больно.

Мы помолчали.

— Дурак, — сказала я.

Кошка мяукнула. Согласилась.

На десятый день я перестала смотреть на дверь.

На пятнадцатый — убрала его кружку.

На двадцатый — заварила ромашковый чай и допила до конца.

— Привыкаю, — сказала я кошке.

Она не ответила. Спала на солнце.

— Дура, — сказала я. — Ты тоже по нему скучаешь.

Она чихнула.

На двадцать пятый день я пошла на рынок. За травой. Шла по улице, смотрела под ноги, никого не замечала.

— Агнесса, — услышала я голос.

Подняла голову.

Он стоял у прилавка с фруктами. Смотрел на меня.

— Привет, — сказал он.

— Привет, — ответила я.

— Как ты?

— Нормально. А ты?

— Тоже.

Мы постояли. Молчали.

— Я купил тебе чай, — сказал он. — Мятный. Дорогой. Из дальних земель.

— Я купила тебе ромашку. С лучшей плантации.

Он улыбнулся. Я — тоже.

— Через пять дней? — спросил он.

— Через пять, — ответила я.

Он ушёл. Я — домой.

Через пять дней я стояла у двери.

Он пришёл с чаем.

— Я долго ждал? — спросил он.

— Месяц, — ответила я.

— Я считал дни.

— Я тоже.

— Может, зайдёшь? — он кивнул на дверь.

— Может, зайду.

Он зашёл. Кошка потерлась об его ноги. Я заварила чай — мятный ему, ромашковый себе.

— Эдвудс, — сказала я.

— Что?

— Танцевать будем?

— Только если гном не смотрит.

— Договорились.

Он протянул руку. Я взялась.

Мы танцевали. На кухне. Под шум дождя за окном. Нелепо. Неуклюже. Счастливо.

— Я скучал, — сказал он.

— Я тоже.

— Даже без проклятия?

— Даже без.

Он прижал меня к себе. Крепко.

— Я не уйду больше, — сказал он.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Тогда оставайся. Навсегда.

— Навсегда — это долго.

— А мы никуда не спешим.

Кошка мурлыкала. Дождь кончился. Выглянуло солнце.

Мы стояли на кухне, обнявшись, и не думали о будущем.

Потому что оно уже наступило.

И оно было здесь.

С нами.