Страница 47 из 67
Глава 14
Кинжал рассыпался в прах в понедельник, в три часа дня.
Я запомнила это время, потому что на ратуше пробили часы. Три удара. Тяжёлых, медленных, как шаги человека, который идёт на казнь.
Мы стояли во дворе — я, Эдвудс и гном. Смотрели на осколки. Серебро, чернь, кусочки кожи от рукояти — всё это лежало на земле, у подножия наковальни. Неподвижно. Мёртво.
— Всё, — сказал гном. — Артефакт уничтожен.
— Я чувствую, — ответил Эдвудс.
— Что именно?
— Ничего.
Он повернулся ко мне. Я смотрела на осколки. В груди — там, где последние две недели пульсировало чужое сердце, где шептало проклятие, где грела его магия — было пусто. Холодная, зияющая пустота, как после того, как вырывают зуб. Привыкаешь к боли — а потом её нет, и язык всё равно находит эту дыру.
— Агнесса, — сказал он.
— Я тоже ничего не чувствую.
— Это хорошо?
— Должно быть хорошо, — ответила я. — Мы хотели этого.
— Да. Хотели.
Гном покачал головой. Подобрал осколки, ссыпал в мешок.
— Я утилизирую, — сказал он. — Чтобы никто не собрал заново.
— Спасибо, — сказал Эдвудс.
— Не за что. — Гном посмотрел на нас. — Вы оба… идите отсюда. Вам нужно поговорить.
— Нам нужно, — согласилась я.
Гном ушёл в кузницу. Мы остались одни.
Ветер дул с севера — холодный, сырой. Я поёжилась. Эдвудс стоял ко мне спиной, смотрел на остывшую наковальню.
— Ты можешь уйти, — сказала я.
— Могу.
— Проклятия нет. Привязки нет. Ты не привязан к дому.
— Знаю.
— Тогда почему ты стоишь?
Он повернулся. В его глазах — усталость, растерянность, что-то ещё, чего я не могла разобрать.
— Потому что я не знаю, куда идти, — сказал он.
— В Орден? К брату?
— Нет.
— В другое место?
— Я нигде не бывал. Только Академия, Орден, казармы. И твой дом.
— Мой дом не может стать твоим.
— Я знаю.
Он сделал шаг ко мне. Я — шаг назад.
— Не подходи, — сказала я.
— Почему?
— Потому что я не знаю, что я чувствую, когда ты близко. Проклятия нет — но привычка осталась.
— Привычка — это не проклятие.
— Но она тоже связывает.
Мы стояли друг напротив друга. Расстояние — вытянутая рука. Я могла дотронуться до него. Он — до меня.
— Ты хочешь, чтобы я ушёл? — спросил он. Голос — ровный, но я слышала в нём напряжение. Как струну перед тем, как она лопнет.
— Я хочу, чтобы ты сделал выбор, — ответила я. — Не проклятия. Не обстоятельств. Твой собственный.
— У меня не было выбора две недели.
— А сейчас — есть.
Он молчал. Я смотрела на него. Ветер трепал его волосы, запах дыма — слабый, почти невидимый — доносился до меня.
— Если я уйду, — сказал он, — мы, скорее всего, больше не встретимся.
— Это твой выбор.
— Я не хочу его делать.
— Придётся.
Он подошёл к двери — не ко мне, к калитке. Положил руку на засов.
— Агнесса, — сказал он.
— Не называй меня так.
— Агнесса, — повторил он. — Ты позволишь мне вернуться?
— Зачем?
— Не знаю. Просто… позволишь?
— Я подумаю.
Он кивнул. Открыл калитку. Шагнул за порог.
И остановился.
Обернулся.
Я стояла на крыльце. Смотрела на него. На его спину, на его плечи, на его руки, которые сжимали засов.
Он обернулся. Я — нет.
— Агнесса, — сказал он.
— Что?
— Ты будешь скучать?
— Не знаю.
— А я буду.
Он вышел. Калитка закрылась.
Я осталась одна.
Тихо. Серо. Ветер — холодный, сырой. Где-то за забором залаяла собака. Или не собака. Мне было всё равно.
Я зашла в дом. Кошка сидела на подоконнике — там, откуда был виден двор. Она смотрела на калитку.
— Он ушёл, — сказала я.
Она моргнула.
— Да, знаю, — ответила я за неё. — Не надо меня жалеть.
Она спрыгнула с подоконника, подошла ко мне. Потерлась о ноги. Я наклонилась, погладила её.
— Хоть ты не уходишь, — сказала я. — Хоть ты.
Кошка мурлыкала.
Я сняла плащ, повесила на крючок. Прошла на кухню. Чайник — холодный. Плита — не топлена.
Я села за стол.
Без него.
Тишина.
Она была другой, чем до него. Раньше — просто тишина. Пустая, привычная. Я жила в ней тридцать лет и не замечала.
А теперь эта тишина давила. Я слышала, как тикают часы. Как скрипят половицы. Как дышит кошка. Как бьётся моё сердце — одно, без второго ритма.
Я встала. Подошла к окну.
Улица пуста. Только лужи. Только мокрые листья. Только серая стена дома напротив.
Я ждала.
Не знала — чего. Что он вернётся? Что передумает? Что постучит в дверь и скажет: «Я не могу без тебя»?
Он не вернулся.
Я постояла у окна час, другой. Потом задернула шторы.
— Хватит, — сказала я себе.
Легла на диван — на тот самый, где он спал в первую ночь. Пахло им — дымом, железом, чем-то горьким. Я зарылась лицом в подушку.
Не плакала. Не могла.
Проклятие исчезло — но вместе с ним исчезло и право на слёзы. Я не знала, почему. Может быть, потому, что плакать было не о ком. Может, потому, что блок на спине — тот самый, который я открыла на три уровня — закрывался сам, защищая меня от боли.
А может, потому, что не было больнее, чем эта пустота.
Гном пришёл через час. Постучал.
— Войдите, — сказала я, не вставая.
Он вошёл. Посмотрел на меня, на пустой диван.
— Ушёл?
— Ушёл.
— Жалко.
— Тебе? Его? Меня?
— Вас. — Гном сел за стол. — Хорошая была пара. Шумная, но хорошая.
— Это проклятие.
— Не только. — Он помолчал. — Ты это знаешь.
— Я ничего не знаю. Я ничего не чувствую.
— Это пройдёт.
— Когда?
— Когда перестанешь бояться.
— Я не боюсь.
— Боишься. Что он не вернётся. Что вернётся — и ты не захочешь его видеть. Что ты ошиблась.
— Откуда ты знаешь?
— Я старый. Я всё знаю.
Гном встал. Положил на стол маленький свёрток.
— Что это? — спросила я.
— Осколок. На память.
— Зачем?
— Чтобы знала: всё было по-настоящему. Даже проклятие. Даже танец. Даже чай.
Он ушёл. Я развернула свёрток.
Маленький кусочек клинка. Тонкий, острый, с остатком руны — той самой, «Зов». Он был холодным. Мёртвым. Но когда я сжала его в ладони, мне показалось — на секунду — что я чувствую тепло.
Я спрятала осколок в шкатулку. Ту, где хранила письма бабки. И заперла.
Дни потянулись серой лентой.