Страница 46 из 67
— Смеёмся! — ответила я.
— Продолжайте!
Мы смеялись и танцевали. Наши шаги сбивались — мы не могли двигаться, когда смех разрывал грудь. Но мы пытались. И это было прекрасно.
— Ещё! — кричал гном. — Ещё!
Я споткнулась. Эдвудс не удержал — мы упали на кучу угля.
Чёрные. Смешные. Счастливые.
Гном плакал.
Не от жалости — от смеха. Он сидел на скамье, утирал слёзы и раскачивался.
— Дети, — говорил он сквозь хохот, — вы самые ужасные танцоры, которых я видел!
— Мы старались! — сказала я.
— Мы платили! — добавил Эдвудс.
— Заплатили! — Гном встал. — Хватит.
Он подошёл к наковальне. Взял кинжал — он лежал там всё это время, на подставке — и поднял молот.
— Смотрите, — сказал он.
И ударил.
Кинжал треснул. По рукояти пошла паутина — тонкая, серебряная. Руны вспыхнули в последний раз — и погасли.
— Всё, — сказал гном, опуская молот. — Артефакт уничтожен.
Мы сидели в куче угля, чёрные, потные, счастливые.
— И это всё? — спросил Эдвудс. — Танец?
— Танец, — ответил гном. — Древняя магия. Не чета вашим заклинаниям.
— Спасибо, — сказал я.
— Не за что. — Гном протянул руку, помог нам встать. — Вы свободны.
— Свободны? — переспросил Эдвудс.
— От проклятия. Связь разорвана.
Мы посмотрели друг на друга. Я не чувствовала его магии. Не слышала его сердце. Не ощущала той нити, которая соединяла нас всё это время.
— Ничего нет, — сказала я.
— Да, — ответил он. — Пусто.
— Это хорошо?
— Не знаю. — Он помолчал. — Может быть, мы должны были остаться врагами.
— Может быть.
Гном кашлянул.
— Я пойду, — сказал он. — Буду работать. А вы… идите отсюда. Мешаете.
Мы вышли из кузницы. На улице — холодный ветер, серое небо, мокрая брусчатка.
— Что теперь? — спросил Эдвудс.
— Не знаю, — ответила я. — Проклятия нет. Брат твой, наверное, ещё придёт. Кошка, наверное, будет тебя любить.
— А ты?
— Я? — Я повернулась к нему. — Я — не знаю. Я должна привыкнуть к жизни без твоей магии в голове.
— А я — без твоей.
— Может, встретимся?
— Когда?
— Через месяц. У моей двери.
— Зачем?
— Чтобы узнать.
Он кивнул.
— Через месяц, — сказал он. — У твоей двери.
— Договорились.
— Договорились.
Он ушёл. Я смотрела вслед. Плащ развевался на ветру. Плечи — напряжённые. Походка — тяжёлая.
Он не обернулся.
Я пошла домой.
Кошка сидела на крыльце.
— Он ушёл, — сказала я ей.
Она моргнула.
— Да, знаю, — ответила я за неё. — Иди в дом. Холодно.
Она пошла. Я — за ней.
Тридцать дней. Я повесила календарь на стену — такой, где можно отрывать листки.
Первый день — тишина. Никто не злится на кухне. Никто не жжёт скатерти.
Пятый день — я заварила ромашковый чай. Попила. Вылила.
Десятый — я поймала себя на мысли, что смотрю на дверь, ожидая, что он войдёт.
Пятнадцатый — кошка начала сидеть на подоконнике и смотреть на улицу. Туда, где он ушёл.
Двадцатый — я перестала отрывать листки.
Двадцать пятый — я пошла на рынок. Встретила его случайно.
— Привет, — сказала я.
— Привет, — сказал он.
— Как ты?
— Нормально.
А ты?
— Тоже.
Мы постояли.
— Я купил тебе чай, — сказал он. — Мятный. Дорогой. Из дальних земель.
— Я купила тебе ромашку. С лучшей плантации.
Он улыбнулся. Я — тоже.
— Через пять дней?
— Через пять.
Он ушёл. Я — домой.
Через пять дней я стояла у своей двери.
Он пришёл. С чаем в руках.
— Я долго ждал? — спросил он.
— Месяц, — ответила я.
— Я считал дни.
— Я тоже.
— Может, зайдёшь?
— Может, зайду.
Он зашёл. Кошка потерлась об его ноги. Я заварила чай. Мятный — ему, ромашковый — мне.
— Эдвудс, — сказала я.
— Что?
— Танцевать будем?
— Только если гном не смотрит.
— Договорились.
Он протянул руку. Я взялась.
Мы танцевали. На кухне. Под шум дождя за окном.
Нелепо. Неуклюже. Счастливо.