Проклятые любовью

Глава 13

Гном Торгрим оказался не просто кузнецом, а настоящим хранителем древних традиций. Когда мы с Эдвудсом пришли в его кузницу на улице Кузнечной, он сидел на бочке, курил трубку и смотрел на нас с выражением, в котором смешивались мудрость, хитрость и что-то ещё, очень похожее на злорадство.

— Значит, хотите уничтожить «Вечный зов»? — спросил он, выпуская кольцо дыма.

— Хотим, — ответил Эдвудс. — Мы же договаривались.

— Договаривались, — кивнул гном. — Но тогда я не знал, что вы связаны проклятием. А теперь — знаю.

— И что изменилось?

— Плата.

У меня внутри всё похолодело. Я посмотрела на Эдвудса. Он смотрел на гнома.

— Какая плата? — спросил он.

— Древнее заклинание кузнецов. — Гном встал, подошёл к наковальне. — Мои предки ковали не только металл, но и судьбы. Они знали, что самый крепкий артефакт не разбить молотом, если не вложить в удар душу.

— И что нужно? — спросила я.

— Танец.

Я моргнула.

— Танец? — переспросил Эдвудс.

— Да. Танец. Древний. Ритуальный. Тот, что танцевали ещё до того, как маги придумали свои заклинания.

— Я не умею танцевать, — сказал Эдвудс.

— Я тоже, — добавила я.

— Тем лучше. — Гном усмехнулся. — Чем нелепее танец, тем больше в нём души.

— Это какая-то шутка? — Эдвудс шагнул вперёд. — Мы пришли уничтожать проклятый артефакт, а вы предлагаете нам плясать?

— Я предлагаю вам заплатить по счету, — ответил гном. — Уничтожение «Вечного зова» требует жертвы. Не крови. Не магии. А того, что дороже — вашей гордости.

— Гордости? — Я почувствовала, как внутри закипает злость. — Вы хотите, чтобы мы опозорились?

— Я хочу, чтобы вы были честны, — сказал гном. — Артефакт чувствует фальшь. Если вы станцуете механически, без души — он не треснет. Если станцуете с ненавистью, с отвращением, но настоящим — он разлетится в прах.

Мы переглянулись с Эдвудсом.

— Ты веришь в это? — спросил он.

— Гномы не врут про свои традиции, — ответила я. — Но это… это безумие.

— Я знаю.

— Так что? — спросил гном, скрестив руки на груди. — Танцуете?

— Танцуем, — сказал Эдвудс.

— Танцуем, — подтвердила я.

Гном кивнул. Отошёл к стене и сел на скамью, как зритель в театре.

— Начинайте, — сказал он.

Мы встали посреди кузницы. Я чувствовала себя идиоткой. Эдвудс выглядел так, будто его заставляют есть сырую лягушку.

— Какую музыку? — спросила я.

— Никакой, — ответил гном. — Вы сами себе музыка.

— То есть мы должны танцевать в тишине?

— Да.

— Это ещё хуже.

— Тем лучше.

Я посмотрела на Эдвудса. Он посмотрел на меня.

— Давай, — сказал он. — Быстро. Как бревна.

— Как бревна не танцуют.

— А как танцуют?

— Не знаю.

Я сделала шаг вперёд. Он сделал шаг назад. Я вправо — он влево.

— Мы не синхронны, — сказала я.

— Очевидно.

— Нам нужно придумать какой-то ритм.

— Например?

— Мы могли бы двигаться по кругу.

— По кругу?

— Да. Как на ярмарке.

Эдвудс вздохнул. Протянул руку. Я взялась.

Мы начали двигаться. Медленно, неуклюже. Он наступал мне на ноги. Я раз за разом спотыкалась. Наши локти сталкивались, колени мешали друг другу.

— Ужасно, — сказал он.

— Согласна.

— Вы так и будете комментировать? — крикнул гном. — Танцуйте молча!

Мы замолчали.

Я закрыла глаза. Попыталась почувствовать ритм. Его пульс — быстрый, неровный. Свой — такой же. Два сердца, которые бились вместе с того момента, как проклятие связало нас.

Может быть, этот ритм и есть музыка?

— Эдвудс, — прошептала я.

— Что?

— Слушай наше сердце.

— Какое?

— Общее.

Он замолчал. Я чувствовала, как он прислушивается. К себе. Ко мне. К нам.

— Слышу, — сказал он.

— Подчинись ему.

— Как?

— Просто двигайся в такт.

Мы начали снова. Неловко, но уже не так отчаянно. Шаг вперёд — шаг назад. Рука на талии — ладонь в ладони. Я открыла глаза — он смотрел на меня. Не зло. Не снисходительно. Внимательно.

— Получается, — сказала я.

— Получается.

Мы танцевали. Медленно, как во сне. Я чувствовала тепло его рук — даже через одежду. Он двигался осторожно, боясь сделать больно. Я — доверяла.

— Теперь — быстрее, — крикнул гном.

— Мы не умеем быстро!

— Учитесь!

Эдвудс сжал мою руку. Я — его. Мы ускорились. Шаги стали короче, дыхание — чаще.

— Кружите! — велел гном.

Он поднял руку, я сделала поворот. Плащ взметнулся, волосы упали на лицо. Я чуть не упала — он подхватил.

— Держу, — сказал он.

— Спасибо.

— Не за что.

Мы кружились по кузнице. Между наковальней и горном. Мимо молотов и клещей. Пахло железом, углём и нами — мятой и дымом.

— А теперь — злитесь! — крикнул гном.

— Зачем? — спросил Эдвудс.

— Чтобы танец был настоящим!

— Но мы не злимся!

— Тогда представьте, что злитесь! Вспомните, за что вы ненавидите друг друга!

Я посмотрела на Эдвудса. Он — на меня.

— Ты сжёг мою скатерть, — сказала я.

— Ты залила меня водой.

— Ты критикуешь мой чай.

— Ты называешь меня капризным ребёнком.

— Ты поджёг штаны наставника.

— Это было давно.

— Но было.

— Ты разбила мою кружку.

— Твою? Это была моя кружка. Ты просто взял её без спроса.

— Ты не давала мне свою.

— Потому что ты моешь посуду неправильно!

Мы злились. По-настоящему. Я чувствовала, как внутри поднимается волна — старая обида на него, на себя, на проклятие, которое заставило нас быть вместе. Он тоже злился. Я видела это по его глазам, по напряжённым челюстям.

Но мы продолжали танцевать.

Потому что танец — это не только радость. Это ещё и злость. И страх. И отчаяние. Всё, что есть внутри.

— Хорошо! — крикнул гном. — Теперь — смейтесь!

— Мы не умеем смеяться одновременно! — крикнула я.

— Учитесь!

Мы посмотрели друг на друга. В его глазах — напряжение. В моих — наверное, тоже. Но где-то на границе сознания я вспомнила, как он целовал меня в макушку. Как дал себе подзатыльник. Как пытался заварить чай и перегрел воду.

Я фыркнула.

Он поднял бровь.

— Ты с ромашкой на губе, — сказала я. — Когда пил, осталось.

Он провёл рукой по лицу.

— А ты с мятой в волосах, — сказал он. — Травинка торчит.

Я хихикнула. Он усмехнулся. Мы засмеялись — сначала тихо, потом громче, потом в голос.

— Вы что там? — крикнул гном.