Проклятые любовью

Я смотрела в его глаза. Янтарные, сейчас — тёплые, почти мягкие. Он смотрел на меня без ненависти. Без раздражения. Без того холодного высокомерия, которое было в первые дни.

Он смотрел с уважением.

— Ты не жалеешь меня? — спросила я.

— Нет.

— Почему?

— Потому что ты сильная, — сказал он. — Ты выжила. Ты построила свой бизнес. Ты спасла меня, хотя могла пройти мимо. Ты заслуживаю не жалости. Уважения.

— И ты… уважаешь меня?

— Да.

Это было странное чувство. Тёплое. Не такое, как от проклятия — оно обжигало. А это — согревало изнутри, как бабкин чай с мятой.

— Спасибо, — сказала я.

— Не за что.

Он поднёс руку к лицу и дал себе подзатыльник.

Звонкий. Настоящий. Такой, что у меня у самой ухо зазвенело.

— Ты что творишь⁈ — Я схватила его за запястье.

— Проклятие, — ответил он. — Оно шептало, что я должен тебя обнять. Поцеловать. Сказать, что люблю.

— И ты…

— Я ударил себя, чтобы заглушить.

— Идиот.

— Я знаю.

— Но уважение — это не проклятие?

— Нет, — ответил он. — Уважение — это выбор.

Я отпустила его руку.

— Ладно, — сказала я. — Давай попробуем открыть блок.

— Сегодня?

— Сегодня. Пока гнома нет.

— Почему без гнома?

— Потому что я боюсь.

— Чего?

— Что не получится. И что он будет смеяться.

— Торгрим не смеётся.

— Смеётся. Я слышала, когда мы с тобой целовались.

— Это был не смех. Это был кашель.

— Очень похоже на смех.

Эдвудс улыбнулся. Уголками губ, едва заметно.

— Ладно, — сказал он. — Без гнома. Но с условием.

— С каким?

— Если будет больно — скажи. Мы остановимся.

— Договорились.

Мы поднялись в мою комнату. Там, где я спала, где хранила самые сильные зелья, где никто не был посторонним семь лет.

— Ложись на живот, — сказал Эдвудс.

— Что?

— Чтобы я видел татуировку.

— Ах да. — Я легла на кровать, положила голову на скрещенные руки. — Так?

— Да.

Я слышала, как он сел на край кровати. Как его дыхание стало глубже — он сосредотачивался.

— Я начну, — сказал он. — Осторожно.

— Начинай.

Его магия коснулась моей спины. Горячая, но не обжигающая — как тёплый компресс. Он исследовал руны, слой за слоем.

— Первый уровень, — сказал он. — Самый слабый. Открываю.

Я почувствовала щелчок. Внутри. Как будто открылась дверца в тёмной комнате.

— Как ты? — спросил он.

— Никак. Я ничего не чувствую.

— Хорошо. Второй уровень.

Ещё один щелчок. В груди стало теплее. Но не больно.

— Третий уровень. Самый важный. Ты готова?

— Да.

Он открыл третий уровень.

И мир взорвался.

Я почувствовала всё. Сразу. Как будто семь лет эмоций, запертых в темнице, вырвались на свободу.

Боль от предательства Моргана. Горечь потери. Одиночество. Страх. И — неожиданно — радость. Тёплая, живая, как солнечный луч.

И ещё что-то. Что-то, что касалось его.

— Агнесса? — Он был встревожен. — Ты плачешь.

— Я знаю. — По щекам текли слёзы. Я не могла их остановить. — Это слёзы… их много.

— Больно?

— Не знаю. — Я всхлипнула. — Я не помню, что такое боль. Я семь лет не чувствовала.

— Мне остановиться?

— Нет. — Я сжала простыню. — Пусть льются.

Он ждал. Молча, не прикасаясь. Просто сидел рядом.

Я плакала. Долго. Громко, в голос, как ребёнок. Потом слёзы кончились. Осталась только усталость.

— Всё? — спросил он.

— Всё.

— Закрыть блок?

— Нет. — Я повернула голову, посмотрела на него. — Оставь так. На время.

— Ты уверена?

— Да. Мне нужно привыкнуть.

— К чему?

— К тому, что я снова живая.

Он кивнул. Убрал руку.

— Спасибо, — сказала я.

— Не за что.

— Эдвудс.

— Да?

— Ты тоже плакал?

— Нет. — Он усмехнулся. — Пироманты не плачут.

— Врун.

— Возможно.

Я села. Вытерла лицо подолом рубашки. В зеркале напротив отражалась красная, опухшая, но счастливая женщина.

— Выглядишь ужасно, — сказал он.

— Знаю. Но чувствую — прекрасно.

— Это хорошо.

— Давай проведём кровное снятие сегодня же, — сказала я. — Пока я открыта.

— Ты устала.

— Я справлюсь.

— Агнесса…

— Не называй меня так.

— Агнесса. — Он повторил с нажимом. — Ты устала. Отдохни. Завтра, когда гном вернётся, мы всё сделаем.

— А если проклятие усилится?

— Оно усиливается каждый день. Неделя ничего не изменит.

— А если изменит?

— Тогда я буду рядом.

Он сказал это просто. Как факт. Не как обещание. Не как клятву. Просто — «я буду рядом».

И я поверила.

— Ладно, — сказала я. — Завтра.

Он встал. Направился к двери.

— Эдвудс, — окликнула я.

Он обернулся.

— Ты назвал меня сильной.

— Ты и есть сильная.

— Но я не чувствую. Я чувствую себя… хрупкой.

— Это нормально. Сильные люди иногда чувствуют себя хрупкими.

— Ты тоже?

— Тоже, — признался он. — Но я не показываю.

— Покажи.

Он помолчал. Потом подошёл к кровати, сел на край.

— Боюсь, — сказал он. — Что мой брат убьёт тебя. Что гном не сможет уничтожить кинжал. Что проклятие сожрёт нас обоих. Что я не успею…

— Что не успеешь?

— Сказать тебе… — он замолчал. — Не важно.

— Скажи.

— Не сейчас.

— Эдвудс.

— Завтра, — сказал он. — Завтра, когда мы уничтожим кинжал.

— А если не уничтожим?

— Тогда скажу после.

— После чего?

— После того, как поймём, что всё бесполезно.

— Ты пессимист.

— Реалист.

Я положила голову ему на плечо. Не поцелуй. Не объятия. Просто — моя голова на его плече.

Он не отстранился. Не отодвинулся. Не замер от неожиданности.

— Агнесса, — сказал он.

— М?

— Ты пахнешь мятой.

— Я знаю.

— Мне нравится.

— Проклятие?

— Нет. Я.

— Докажи.

Он наклонился и поцеловал меня в макушку.

Быстро. Нежно. Почти невесомо.

— Доказал? — спросил он.

— Не очень.

— Больше не дам.

— Слабак.

— Трусиха.

Мы сидели так — моя голова на его плече — и смотрели в окно.

Дождь кончился. Выглянуло солнце.

— Эдвудс, — сказала я.

— Да.

— А ты когда-нибудь любил?

— Да.

— Кого?

— Собаку. В детстве.

— А из людей?

— Нет.

— Почему?

— Не встречал тех, кто стоил бы любви.