Проклятые любовью

Мы орали так, что стены дрожали. Буквально — со стен сыпалась штукатурка. Половицы скрипели. Где-то на втором этаже что-то упало и разбилось — кажется, моя любимая ваза.

Гном заглянул в кухню, посмотрел на нас, покачал головой и молча ушёл в кузницу. Умный гном. Не лезет в чужие ссоры.

Я стояла напротив Эдвудса. Дышала тяжело. Грудь ходила ходуном. Слёзы — злые, обжигающие — душили горло, но я не позволяла им вытечь.

Эдвудс тоже стоял. Бледный. Взъерошенный. Сжимал кулаки так, что костяшки побелели.

— Ты, — сказал он, — ты даже не представляешь, как меня бесишь.

— Взаимно, — ответила я.

— Такая колючая, такая… — он замялся, подбирая слово, — … непробиваемая!

— А ты — такой закрытый! Такой… — я тоже замялась, — … ледяной!

— Я пиромант! Я не ледяной!

— А я не колючая! Я просто не подпускаю к себе чужих!

— Я не чужой! Я уже неделю живу в твоём доме!

— Это не делает тебя близким!

— А что делает, по-твоему? Смерть? Спасение? Проклятие? Что?

— Время!

— Время идёт! Каждый день мы вместе!

— Мы вместе, потому что у нас нет выбора!

А вот это было уже слишком.

Я сказала это — и сразу пожалела. Потому что увидела, как изменилось его лицо. Оно стало… пустым. Как будто кто-то выключил свет.

— Нет выбора, — повторил он тихо. — Хорошо. Значит, нет выбора.

— Эдвудс…

— Нет. Ты права. — Он отошёл к окну. — У нас нет выбора. Мы здесь, потому что проклятие. А без него — разбежались бы в разные стороны. Так?

— Я не знаю.

— А я знаю. — Он повернулся ко мне. В глазах — холод. Настоящий, пиромантский холод, который хуже любого огня. — Я бы не остался. Кто я для тебя? Чужак, который сломал дверь. Пациент, который не может заплатить. Обуза.

— Ты не обуза.

— А кто? Друг? Союзник? Ты сама сказала — у нас нет выбора.

— Я сказала это со зла.

— Злость не врёт.

— Злость — это эмоция. А эмоции не всегда правдивы.

— Моя злость правдива. — Он подошёл ко мне. Близко. Очень близко. — Я злюсь на тебя за то, что ты меня спасла. Потому что если бы ты прошла мимо — я был бы мёртв. И не мучился бы. Не чувствовал бы. Не знал бы, что есть такие люди, как ты.

— Какие — люди, как я?

— Которые спасают, даже когда не просят.

— Это называется человечность.

— Это называется глупость.

— Мы уже проходили это.

— Да, проходили. — Он усмехнулся — криво, горько. — И каждый раз упираемся в одну стену.

— Какую?

— Что я тебе нужен.

Я замерла.

— Что? — переспросила я.

— Ты сказала, что я тебе не нужен. — Его голос стал тихим, почти беззвучным. — Что я — капризный ребёнок с огненными рукавами. Что я слабый. Что я обуза.

— Я не имела в виду…

— Имела. Потому что это правда. Я тебе не нужен. Ты справлялась без меня пятнадцать лет в этом доме. Ты справишься и дальше.

— А ты?

— А я справлюсь без тебя. Как раньше.

— Ты был один?

— Всегда.

— И ты не хотел, чтобы кто-то был рядом?

— Не знаю. — Он посмотрел в окно. — Раньше — нет. Сейчас — я не уверен.

— Проклятие.

— Может быть. — Он повернулся ко мне. — Но если это оно — мне не нужны фальшивые чувства. Я лучше буду один, чем с чужими эмоциями в голове.

— Я не чужая.

— Ты чужая. Мы знакомы неделю.

— Неделя — это много.

— Неделя — это ничего.

— Ты сам говорил, что за неделю можно заметить многое.

— Я заметил. — Он шагнул ко мне. Ещё ближе. Я чувствовала его дыхание — горячее, с горчинкой. — Я заметил, что ты не выносишь, когда у тебя на кухне беспорядок. Что ты пьёшь чай только из своей кружки — той, с трещиной. Что ты разговариваешь с растениями в оранжерее. Что ты плачешь по ночам — не всхлипываешь, нет — просто одна слеза скатывается по щеке, пока ты спишь.

— Ты подглядываешь?

— Я слышу. Стены тонкие.

— Это неприлично.

— Это неизбежно.

— Эдвудс…

— Что?

— Ты мне нужен, — сказала я.

Сказала — и испугалась. Потому что это была правда. Не проклятая. Не навязанная. Настоящая.

Он замер.

— Что? — переспросил он.

— Ты мне нужен. — Я повторила, уже громче. — Не для проклятия. Не для уничтожения кинжала. А просто… ты.

— Агнесса…

— Не надо. — Я подняла руку. — Я знаю, что это глупо. Что мы знакомы неделю. Что проклятие искажает восприятие. Но я знаю, что чувствую. И эти чувства — не его. Они мои.

— Ты уверена?

— Ни в чём не уверена. — Я опустила руку. — Но я хочу сказать тебе это. Пока мы не разбежались. Пока я не струсила.

Он молчал. Долго. Очень долго. Смотрел на меня — и в его глазах смешивались усталость, недоверие, надежда и ещё что-то, чего я не умела называть.

— Агнесса, — сказал он наконец.

— М?

— Ты мне тоже нужна.

— Проклятие?

— Не знаю. — Он усмехнулся. — Но я не хочу проверять.

— Почему?

— Потому что если это проклятие — я буду ненавидеть себя. Если нет… — он замолчал.

— Если нет?

— Если нет, я не знаю, что с этим делать.

Я шагнула к нему. Взяла за руку. Две секунды — как по договору. Потом отпустила.

— Сделаем так, — сказала я. — Мы уничтожим кинжал. Потом разойдёмся. Если через месяц нам будет по-прежнему нужны — встретимся.

— Где?

— Здесь. У моей двери.

— А если тебе не будет?

— Значит, проклятие.

— А если мне?

— Значит, нет.

В комнате стало тихо. Пылинки танцевали в луче света. Где-то в доме вздохнул гном — наверное, услышал всё и теперь переваривал.

— Договорились, — сказал Эдвудс.

— Договорились.

Мы не обнялись. Не поцеловались. Не поклялись в вечной любви. Мы просто стояли рядом — на расстоянии вытянутой руки — и смотрели друг на друга.

Проклятие шепнуло: «Он хочет тебя обнять».

Я не ответила.

И он не обнял.

Зато в сейфе на втором этаже кинжал пульсировал так сильно, что я чувствовала вибрацию даже здесь, на кухне. Он был доволен. Потому что, даже ссорясь, мы говорили правду. А правда — это топливо для проклятия. Лучшее топливо. Потому что она настоящая.

— Проклятие усиливается, — сказала Агнесса.

— Знаю, — ответил Эдвудс.

— Потому что мы сказали правду?

— Потому что мы сказали правду.

— Мы должны врать?

— Не умеем.

— Научимся?

— Сначала уничтожим кинжал. Потом научимся врать. Или не врать.

— Или не врать, — повторила я.

Мы сели за стол. Я налила чай — свой, мятный. Он не отказался.

— Эдвудс, — сказала я.

— Да.