Страница 28 из 67
В лавку никто не пришёл. В будние дни клиентов было мало — только постоянные, только те, кому нужны были особые ингредиенты. Сегодня, видимо, никто никого не хотел травить.
Хорошо. Меньше отвлекающих факторов.
К обеду я поднялась наверх. Эдвудс всё ещё лежал на диване — но не спал. Смотрел в потолок.
— Не уснул? — спросила я.
— Нет.
— Проклятие?
— Да. — Он сел. — Оно шептало всё утро.
— Что говорило?
— Что ты плачешь. Что тебе больно. Что я должен прийти и утешить тебя.
— Я не плакала.
— Я знаю. — Он потёр лицо руками. — Но я всё равно хотел прийти. И проверить.
— Это проклятие.
— Я знаю. Но чувство было настоящим.
Я села в кресло напротив.
— Эдвудс, — сказала я, — давай договоримся.
— О чём?
— Мы будем говорить правду. Только правду. О том, что мы чувствуем. Без прикрас. Без попыток скрыть. Потому что если мы будем врать себе, проклятие использует это против нас.
Он помолчал.
— Хорошо, — сказал он. — Правда. Я чувствую… — он запнулся, — … влечение. Не к тебе. К тому, что проклятие подсовывает. Образ. Идею. Мысль о том, что ты можешь быть… важной.
— Я тоже. — Я сцепила руки на коленях. — Мне снился ты. Я хотела тебя поцеловать. Во сне я не сопротивлялась. Я была готова.
— Но ты не поцеловала.
— Потому что проснулась.
— А если бы не проснулась?
Я посмотрела на него. В его глазах — тревога и любопытство. Ему было страшно услышать ответ. Мне — сказать.
— Если бы не проснулась, — сказала я медленно, — я бы, наверное, поцеловала. Во сне. А потом проснулась бы с чувством, что предала себя.
— Ты не предаёшь. Это проклятие.
— Это я во сне. Мои желания. Моё тело. Мои губы. Даже если проклятие их активировало — это всё ещё я.
Мы замолчали. В комнате было тихо. Пылинки танцевали в луче света, который пробивался сквозь занавеску.
— Агнесса, — сказал Эдвудс.
— Да?
— Ты боишься, что после уничтожения кинжала что-то останется?
— Что именно?
— Чувства. Ощущение, что мы… нужны друг другу.
— А ты боишься?
— Да.
— Почему?
— Потому что если я пойму, что проклятие не было единственной причиной — мне придётся признать, что я действительно мог… — он замолчал.
— Что мог?
— Не важно.
— Эдвудс. Правда. Мы договаривались.
Он вздохнул.
— Что я действительно мог бы полюбить тебя. Без магии. Без принуждения. Просто… потому что.
Сердце пропустило удар. Я почувствовала, как кровь прилила к щекам.
— Это проклятие говорит, — сказала я.
— Нет. Это я. Проклятие только усилило то, что уже было.
— Его не было. Ты не мог почувствовать что-то за три дня.
— Три дня — много. — Он посмотрел на меня. — Ты спасла мне жизнь. Ты не бросила меня в переулке. Ты зашила мои раны, хотя могла бы уйти. Ты пошла в библиотеку, хотя тебя могли арестовать. Ты рискуешь ради меня. Разве этого мало, чтобы… заметить?
— Ты заметил бы любого, кто тебя спас. Это благодарность.
— Это не благодарность. Я знаю, что такое благодарность. Я был солдатом. Меня спасали много раз. Я никогда не хотел поцеловать ни одного из спасителей.
— А меня хочешь?
— Я не знаю. — Он закрыл лицо руками. — Проклятие. Мои собственные мысли. Всё перемешалось. Я не понимаю, где оно, а где я.
Я встала. Подошла к нему. Села на диван рядом — на расстоянии, но близко.
— Эдвудс, — сказала я.
Он убрал руки. Посмотрел на меня.
— Мы уничтожим кинжал. Потом — если что-то останется — разберёмся. Но сейчас мы не должны поддаваться. Даже мыслям. Даже «а что, если». Хорошо?
— Хорошо.
— Обещаешь?
— Обещаю.
— Я тоже обещаю.
Мы сидели так минуту. Потом я встала и отошла к окну.
— Гном, наверное, уже всё подготовил, — сказала я. — Пойду посмотрю.
— Агнесса.
— М?
— Спасибо. За правду.
— Не за что.
Я вышла.
Во дворе гном уже разложил инструменты. Наковальня стояла в центре, окружённая рунами, начерченными мелом на земле. Три ящика с молотами. Два меха. И сам гном — маленький, но внушительный, как скала.
— Ну что, ведьма? — спросил он. — Готовьтесь. Завтра — уничтожаем.
— Завтра, — повторила я.
Сегодня — последняя ночь.
Я боялась её больше, чем проклятия.
Вечером мы поужинали втроём. Гном рассказывал истории о своей молодости — как он ковал первый меч, как разрубил артефакт, который едва не убил его самого. Мы слушали. Эдвудс иногда задавал вопросы — профессиональные, о температуре и металле. Я молчала. Потому что в голове всё ещё звучал его голос: «Я действительно мог бы полюбить тебя».
«Это проклятие, — напоминала я себе. — Это не он. Это магия».
Но в груди было тепло. Не проклятое тепло — другое. Своё. И от этого становилось страшно.
После ужина гном ушёл в кузницу. Эдвудс — в гостиную. Я — наверх, в свою комнату.
Я легла в кровать. Закрыла глаза.
Проклятие шепнуло: «Спи. Тебе снится хороший сон. Ты не боишься».
— Я не боюсь, — сказала я.
Я солгала.
Я боялась. Не проклятия. Не снов. Не его поцелуев.
Я боялась, что завтра, когда кинжал будет уничтожен, я останусь одна со своими чувствами — которые уже не объяснить проклятием.
И что он уйдёт.
И что я позволю ему уйти.
Потому что так правильно.
Сон пришёл быстро. И в нём снова был огонь. И он — с янтарными глазами, в которых отражалось пламя.
— Агнесса, — сказал он.
— Эдвудс.
— Ты пришла.
— Я всегда прихожу. Во сне.
— А в реальности?
— В реальности ты уйдёшь.
— А если нет?
— Если нет — мы оба будем несчастны.
— Почему?
— Потому что проклятие закончится. А мы не умеем быть счастливыми без магии.
Он подошёл ближе. Взял моё лицо в ладони — горячие, сухие.
— Научимся, — сказал он.
И поцеловал.
Нежно. Медленно. Как будто у нас была вечность.
А у нас была только ночь.
Я проснулась в холодном поту. Сердце колотилось где-то в горле. Губы горели — там, где он касался меня во сне.
— Чёрт, — прошептала я.
Проклятие молчало.
Но я знала — оно довольно.
Я села на кровати. Обхватила колени руками.
За окном ещё было темно. Где-то внизу, этажом ниже, не спал Эдвудс. Или спал — и видел тот же сон.
— Мы справимся, — сказала я себе. — Завтра всё закончится.
Сплю я или нет — я не знала.
Знаю только одно: я ждала утра.
И боялась его.