Проклятые любовью

— Агнесса, — сказал Эдвудс.

— М?

— Мне жаль.

— За что?

— За сон. — Он поставил кружку. — Я не хотел. Я не контролировал это. Я не знал, что проклятие может влиять на сновидения.

— Я тоже не знала. — Я пожала плечами. — Но теперь знаем.

— Тебе было страшно?

— Нет. Мне было… — я замялась, подбирая слово, — … неловко.

— Мне тоже.

— Проклятие сделало это специально. Чтобы мы чувствовали вину. Или стыд. Или желание. Не знаю. Но мы не должны поддаваться.

— Я не поддаюсь.

— Я тоже.

Мы снова замолчали. Я пила чай. Он смотрел в окно. Где-то в доме вздохнул гном — наверное, перевернулся на своей раскладушке.

— Эдвудс, — сказала я.

— Да?

— Хотя бы в одном мы совпали. — Я отставила кружку. — Нам обоим тошно от этого.

Он повернулся ко мне. И — я готова поклясться своими ядами — уголки его губ дрогнули.

Не улыбка. Но почти.

— Тошно, — повторил он. — Отличное слово.

— Я подбирала его специально.

— И тебе не стыдно? После того, что нам снилось, ты можешь так легко шутить?

— Мне стыдно, — ответила я честно. — Но если я не буду шутить, я начну плакать. Или бить посуду. Или проклинать всё вокруг. А я не хочу проклинать свою посуду — она дорогая.

Он покачал головой.

— Ты странная, — сказал он.

— Я ведьма.

— Ведьмы бывают разные. Моя бабка, например, была торжественной. Постоянно носила чёрное и читала заклинания с пафосом.

— А моя бабка носила старый халат и ругалась матом, когда зелье не заваривалось. — Я улыбнулась. — Она говорила: «Если ты не можешь проклясть проблему, прокляни того, кто её создал».

— Мудрая женщина.

— Бывала.

Мы помолчали. Где-то вдали пробили часы на ратуше — шесть ударов.

— День начинается, — сказал Эдвудс. — Что будем делать?

— Помогать гному.

— А после?

— После — уничтожим кинжал.

— А после после?

— После — ты уйдёшь. — Я сказала это спокойно, без надрыва. Как факт. — Проклятие будет снято. Ты вернёшься в свою жизнь. Я — в свою.

— Моя жизнь сейчас — это Орден, которые меня ищет, и кинжал, который меня проклял. Не самая радужная картина.

— Ты справишься.

— Откуда уверенность?

— Ты справился с проклятием. Не поддался. Шрамы зажили. — Я посмотрела на его руки. — Ты сильный, Эдвудс. Не только магически.

Он опустил взгляд.

— Спасибо, — сказал он тихо.

— Не за что.

Гном проснулся в семь. Вошёл на кухню, злой, невыспавшийся, бормоча что-то про ведьм, которые «спят слишком долго» и про «пиромантов, которые занимают лучшие места у огня».

— Кофе! — потребовал он. — Настоящий! Чёрный! Густой! Чтобы ложка стояла!

— У нас нет кофе, — сказала я.

— Нет кофе⁈ В доме, где живёт ведьма и пиромант? Это варварство!

— Я вообще-то пью чай.

— Чай — это для старух и магов-неудачников.

Эдвудс прищурился.

— Ты про меня? — спросил он.

— Я про всех, кто пьёт чай вместо кофе. — Гном сел за стол, сдул со стола невидимую пыль. — Ладно. Давайте схему.

Я протянула ему листок, который вынесла из библиотеки. Гном изучил его, покряхтел, почесал бороду.

— Хорошая схема, — сказал он наконец. — Правильная. Кто рисовал?

— Маг из Серебряной гильдии. Двести лет назад.

— Умели раньше рисовать. Не то что сейчас. — Он положил схему на стол. — Я сделаю, как здесь сказано. Но нужна ваша помощь.

— Какая? — спросил Эдвудс.

— Твоя — огонь. Нужно разогреть наковальню до температуры, которую обычное пламя не даёт. Огонь пироманта высшего ранга — только так.

— Моя магия сейчас слаба. После ранения.

— Я знаю. Поэтому мы будем копить огонь. Сегодня и завтра — ты будешь вырабатывать пламя, я буду его хранить в специальных сосудах. Потом — удар.

— А я? — спросила я.

— Ты — подстраховка. Если кинжал начнёт сопротивляться, ты будешь его отвлекать.

— Чем?

— Своей магией. Ветром. Шумом. Чем угодно, лишь бы он не вырвался из рук.

— Кинжал может вырваться?

— Всё может. — Гном встал. — Я пошёл готовить кузницу. Вы — отдыхайте. Сегодня будет тяжёлый день.

Он ушёл. Мы остались на кухне вдвоём.

— Ты спал? — спросила я.

— Нет.

— А ел?

— Нет.

— Ешь. — Я пододвинула к нему хлеб и сыр. — Для магии нужны силы.

— Не хочется.

— Я сказала — ешь.

Он посмотрел на меня. Хотел, кажется, возразить. Но взял хлеб и начал жевать.

— Ты всегда такая командирская? — спросил он с набитым ртом.

— Только с теми, кто не умеет о себе заботиться.

— Со мной полный порядок.

— Ты не спал, не ел, и у тебя трясутся руки. Это не порядок.

Он перестал жевать. Посмотрел на свои руки — они действительно дрожали.

— Это последствия проклятия, — сказал он.

— Или последствия того, что ты не отдыхал.

— И то, и другое.

Я налила ему чаю. Ромашкового. Побольше.

— Пей, — сказала я. — И иди спать.

— Я не могу спать. Проклятие…

— Я знаю. — Я села напротив него. — Но если ты не будешь спать, твоя магия не восстановится. Если магия не восстановится, мы не уничтожим кинжал. Если мы не уничтожим кинжал — мы умрём. Простая логика.

— Ты тоже не спала.

— Я посплю днём. Когда гном будет готовить свою кузницу.

— А если проклятие снова пошлёт сон?

— Тогда я проснусь. И пойду пить чай.

Он допил чай. Встал.

— Я попробую поспать, — сказал он.

— Попробуй.

Он ушёл в гостиную. Я слышала, как он лёг на диван, как скрипнули пружины. Потом — тишина.

Я посидела на кухне ещё немного. Вымыла посуду. Проверила, не вернулась ли кошка (не вернулась). Потом пошла в лавку — перебирать травы.

Работа помогала отвлечься.

Я перебирала корень мандрагоры (помог Эдвудс, пока не сжёг скатерть), сушила цветы белены, резала листья серебряного подорожника. Руки двигались сами, на автомате. А голова была занята другим.

Сном.

Его лицом.

Огнём.

— Не думай, — сказала я вслух. — Думать — значит кормить проклятие.

Я взяла нож и начала резать корень. Мелко, аккуратно, как учила бабка.

«Когда режешь корень, думай только о корне. Если думаешь о чём-то другом — порежешься.»

Я порезалась. На третьем корне. Кровь выступила каплей на подушечке пальца — яркая, красная.

— Чёрт.

Я заклеила порез пластырем. Принялась за следующую порцию.