Страница 26 из 67
Глава 6
Мне приснился огонь.
Не тот, который жжёт и уничтожает. Другой. Мягкий, тёплый, живой. Он струился по моей коже как вода — по рукам, по животу, по шее. Не обжигал. Ласкал. И в центре этого огня был он.
Эдвудс стоял передо мной, обнажённый по пояс, и смотрел на меня янтарными глазами, в которых отражалось пламя. Его шрамы — на груди, на плечах, на боках — светились золотом, как трещины в вулканической породе.
— Ты боишься? — спросил он. Голос был низким, хриплым, не таким, как в реальности. В реальности он говорил сухо, отрывисто, с ноткой высокомерия. Здесь — тягуче, вкрадчиво, почти нежно.
— Нет, — ответила я. — Я не боюсь огня.
— А меня?
Я не ответила. Я смотрела на его руки — они тоже горели, но не обугливались. Пламя выходило из-под ногтей, из пор, из каждого миллиметра кожи. И когда он протянул руку, чтобы коснуться моего лица, я не отшатнулась.
Его пальцы легли мне на щеку. Тёплые. Мягкие. Пахло от них сосной и чем-то горьким — может быть, дымом, может быть, магией.
— Агнесса, — сказал он.
— Что?
— Ты слишком долго была одна.
— Откуда ты знаешь?
— Я чувствую. Твоя магия — ветер. А ветер любит пустоту. Он заполняет собой то, что не заполнено другими.
— Другими — кем?
— Мной, например.
Он наклонился. Я чувствовала его дыхание — горячее, почти обжигающее. Он пах огнём и мятой. Моей мятой. Странно, что в моём же сне он пах мной.
— Поцелуй меня, — сказал он.
— Нет.
— Почему?
— Потому что это не ты.
— А кто?
— Проклятие.
Он улыбнулся. Печально. И в этой улыбке было столько настоящего, столько неподдельной грусти, что я на секунду усомнилась — а точно ли это проклятие? Может быть, это он сам? Может быть, он действительно хочет меня поцеловать?
— Поцелуй меня, — повторил он.
— Нет.
— Тогда я поцелую тебя.
Он снова наклонился. Его губы почти касались моих. Я замерла — не от страха, нет. От ожидания. От того, что где-то глубоко внутри мне этого хотелось. Сильно. До дрожи. До боли в груди.
И в этот момент я проснулась.
В комнате было темно. За окном — ни луны, ни фонарей. Только я, мокрые простыни и бешено колотящееся сердце.
— Чёрт, — прошептала я.
Я села на кровати. Провела рукой по лицу — оно было горячим. Всё тело горело, будто я и правда стояла в огне. Но это был не пожар. Это было желание.
Настоящее. Физическое. И оно отвращало меня до тошноты.
Потому что я не выбирала его. Оно пришло извне — из проклятого кинжала, который лежал в сейфе на втором этаже. Оно не было моим. Но оно было во мне.
— Чёрт, чёрт, чёрт.
Я встала. Подошла к умывальнику. Плеснула в лицо холодной водой. Смотрела на своё отражение в маленьком зеркале: растрёпанные волосы, бледная кожа, огромные глаза — испуганные, злые, и ещё что-то в них, чего я не хотела видеть.
Тоска. Одиночество. Желание — не проклятое, не навязанное, а своё, давно забытое, которое проклятие просто вытащило на поверхность.
— Ты не поддашься, — сказала я себе. — Ты сильная. Ты ведьма. Ты не ведёшься на магические трюки.
Отражение не ответило. Только моргнуло.
Я вернулась в кровать. Села, обняв колени. Не спала. Проклятие молчало — может быть, устало от ночных представлений. Но я чувствовала его — где-то на границе сознания, как соглядатая, который следит и ждёт.
«Он тоже видел сон, — подумала я. — Интересно, какой?»
И в ту же секунду проклятие, будто только и ждавшее моего интереса, шепнуло: «Ему снилась ты. Ты танцевала в его огне, и твои волосы не горели. Ты смеялась. И он хотел поцеловать тебя так же, как ты хотела поцеловать его».
— Заткнись, — сказала я.
Проклятие замолчало.
Но сон не возвращался.
Я просидела так до утра — в темноте, с мокрыми волосами и бешеным сердцем, которое никак не хотело успокаиваться.
Когда за окном начало светать, я встала. Оделась. Спустилась на кухню.
Он уже был там.
Эдвудс сидел за столом, сгорбившись, положив голову на сложенные руки. Перед ним стояла кружка — пустая, холодная. Он не пил. Просто смотрел в столешницу невидящим взглядом.
Я тихо села напротив.
— Не спал? — спросила я.
— Нет. — Голос у него был хриплый, как будто он всю ночь кричал. — А ты?
— Тоже.
Мы помолчали.
Я смотрела на него. Под глазами — тёмные круги. Лицо — бледное, осунувшееся. И руки — дрожат. Слегка, но заметно.
— Снилось что-то? — спросила я.
Он поднял голову. Посмотрел на меня. В его глазах была такая мука, такая бессильная злоба, что у меня внутри всё сжалось.
— Ты знаешь, что снилось, — сказал он.
— Мне тоже снилось.
— Что именно?
— Огонь. — Я отвела взгляд. — Ты. Мы… мы почти…
— Поцеловались, — закончил он.
— Да.
— Мне снилось то же самое.
Тишина. Где-то за окном запела птица. Жалобно, как будто её душили.
— Это проклятие, — сказала я. — Не мы.
— Я знаю.
— Мы не виноваты.
— Знаю.
— Тогда почему мы чувствуем себя виноватыми?
Он не ответил. Встал. Подошёл к плите. Поставил чайник.
— Будешь кофе? — спросил он.
— У меня нет кофе.
— А что есть?
— Чай.
— Опять твой травяной?
— А что, есть варианты?
Он налил воду в чайник. Поставил на огонь. Руки у него всё ещё дрожали, но он старался этого не показывать.
— Я слышал про один рецепт, — сказал он. — Цикорий с молоком и корицей. Твоя бабка не учила тебя такому?
— Бабка учила меня, что кофеин — это яд для ведьм.
— Серьёзно?
— Нет. Она просто не любила кофе. Говорила, что он горький и от него портится характер.
— А у тебя характер хороший?
— У меня характер отличный. Просто некоторые его не понимают.
Он хмыкнул. Не рассмеялся — хмыкнул. Но это было что-то.
Чайник закипел. Эдвудс заварил чай — на этот раз не обжигая листья, аккуратно, как я показывала. Заварил две кружки. Поставил одну передо мной.
— Спасибо, — сказала я.
— Не за что.
— Постой. — Я посмотрела на кружку. — Это не мятный.
— Это ромашковый. Я нашёл на полке.
— Ты не любишь ромашку.
— Я не люблю мяту. Ромашка — терпимо.
Я сделала глоток. Чай был горячим, чуть горьковатым — он перезаварил, потому что не умел ждать. Но пить было можно.
— Неплохо, — сказала я.
— Я старался.
Мы пили чай молча. Птица за окном наконец перестала петь — может, ей надоело, может, её съела кошка. Кошки, кстати, всё ещё не было, и это меня беспокоило.