Страница 19 из 67
— И что делать с плохими?
— Выбрасывать.
— А если среди хороших попадётся ядовитый гриб?
— Мандрагора не гриб. Это корень.
— А если?..
— Эдвудс, — я вздохнула, — просто перебирай. Я потом проверю.
Он начал перебирать. Медленно, неуклюже, но старательно. Я смотрела на его руки — большие, с ожогами на запястьях, но почему-то аккуратные. Он брал каждый кусочек мандрагоры, поворачивал к свету, рассматривал, клал в одну кучку или в другую.
— Ты делаешь это как старая аптекарша, — сказала я.
— Спасибо.
— Это был не комплимент.
— А я воспринял как комплимент.
Я хмыкнула. Взяла другой ящик — с сушёными цветами белены. Начала перебирать их, отделяя лепестки от тычинок.
— Зачем тебе столько ядов? — спросил он.
— Торгую.
— Кому?
— Тем, кому нужно кого-то убить.
— Ты не боишься, что твои яды используют во зло?
— Боюсь. Поэтому продаю только тем, кого знаю. Или тем, кто приходит с рекомендациями.
— А лысый жулик, который продал тебе поддельный яд?
— Он не покупал. Он продавал. И он не знал, что я — ведьма. Для него я была просто наивной клиенткой.
— А ты не наивная.
— А я не наивная. — Я отложила цветок белены. — Я просто иногда ошибаюсь. Как все.
Мы перебирали травы молча. Изредка я поглядывала на часы. До полудня оставалось два часа.
Потом я услышала, как Эдвудс сказал:
— Агнесса.
Я подняла голову.
Он смотрел на свои руки. Они слегка дымились.
— Что? — спросила я.
— Я случайно… — он поморщился, — кажется, я зажёг скатерть.
Я перевела взгляд на стол.
Скатерть горела.
Не сильно — маленький язычок пламени у края, там, где Эдвудс поставил локоть. Огонь был слабым, но уверенным. И он пах магией.
— Ты идиот! — Я вскочила. — Твою ж…!
— Я не нарочно! — Он тоже вскочил. — Просто я разозлился на этот корень, и магия…
— Твой гнев поджигает мою мебель!
— Я сказал — не нарочно!
Я схватила с полки кувшин с водой. Тот самый, которым поливала цветы. Холодная. Много. И вылила на скатерть.
Вода попала на стол, на корень мандрагоры, на Эдвудса.
— Агнесса! — взвизгнул он (да, взвизгнул — я не придумываю). — Холодно!
— Терпи!
Огонь погас. Скатерть была испорчена — в центре зияла чёрная дыра. Стол — мокрый. Травы — мокрые. Эдвудс — мокрый с головы до ног.
Я стояла с пустым кувшином в руках и смотрела на это всё.
— Я убью тебя, — сказала я.
— Ты меня уже заливаешь, — ответил он, отряхиваясь.
— Я имею в виду — по-настоящему.
— Прости.
— Ты уже говорил «прости».
— Я скажу ещё раз. Прости.
— Не поможет.
Я поставила кувшин на стол. Посмотрела на дыру в скатерти. Она была похожа на лицо — я видела в ней два глаза и рот. Вот до чего довели меня совместные проживания с пиромантом: я начинала видеть лица в обгоревшей ткани.
— Ты не умеешь контролировать свою магию? — спросила я.
— Умею. Но когда я злюсь, она вырывается.
— Ты часто злишься?
— В последнее время — часто.
— На что? — спросила я, хотя знала ответ.
— На ситуацию. На проклятие. На то, что не могу уйти. На то, что пью твой ужасный чай.
— Мой чай прекрасен.
— Твой чай — это вода с сеном.
— Сено — это то, что едят лошади. Я пью чай из трав. Травы — это не сено.
— По вкусу — сено.
Я хотела ответить, но в этот момент проклятие, которое молчало последние полчаса, вдруг ожило и шепнуло:
«Её гнев мил. Она злится, но глаза смеются. Она не хочет тебя убивать. Она хочет, чтобы ты извинился по-настоящему.»
Я не слышала, что проклятие сказало ему. Но я увидела, как его лицо изменилось. Напряжение спало. Челюсти разжались. И он… улыбнулся.
— Что? — спросила я.
— Ничего.
— Ты улыбаешься.
— Нет.
— Улыбаешься.
— Это нервное.
Он поднёс руку к лицу.
И ударил себя по щеке.
Звонко. Смачно. Так, что у меня у самой заныло лицо.
— Ты что творишь⁈ — Я выронила кувшин (хорошо, что пустой, иначе был бы новый потоп).
— Пытаюсь сосредоточиться.
— Ударами по лицу?
— Проклятие шепчет глупости. Боль помогает их заглушить.
Он занёс руку для второго удара.
— Сто-о-ой! — Я схватила его за запястье. — Только через мой труп!
— Отпусти.
— Нет! Ты себе лицо разобьёшь!
— Мне не больно.
— А мне больно смотреть!
Я держала его руку. Он пытался вырваться — не сильно, потому что я всё-таки ведьма и хватка у меня мёртвая. Мы боролись секунд десять. Потом я посмотрела на его лицо — на левой щеке уже алело пятно.
— Идиот, — сказала я.
— Это я уже слышал.
— Идио-о-от, — повторила я с чувством.
И рассмеялась.
Не удержалась. Сначала фыркнула, потом захихикала, потом расхохоталась в голос — так, что слёзы потекли. Стояла посреди мокрой лавки, сжимая запястье мокрого пироманта, и хохотала над тем, какая же это всё абсурдная, дурацкая, безумная ситуация.
Эдвудс смотрел на меня. Сначала с недоумением, потом с лёгкой обидой («ты смеёшься надо мной?»), потом — с чем-то другим. Не злостью. Не раздражением. Чем-то… удивлённым, что ли.
— Ты смеёшься, — сказал он.
— Агха-ха-ха, — ответила я, не в силах вымолвить ни слова.
— Надо мной.
— Ага-ха-ха-ха!
Он вырвал руку. Отошёл к окну. Я продолжала смеяться.
— Ты жестокая женщина, — сказал он.
— А ты… — я вытерла слёзы, — ты стоишь в моей лавке, мокрый, с красной щекой, потому что ударил себя из-за любовного проклятия. Это смешно!
— Ничего смешного.
— Всё смешно! — Я махнула рукой в сторону стола с обгоревшей скатертью. — Посмотри на это! У нас через час приходит гном, чтобы разрушить проклятый кинжал, а мы тут скатерти жжём и по мордам друг друга лупим! Ну разве это не комедия?
— Трагедия, — сказал он.
— Комедия, которая маскируется под трагедию. — Я перестала смеяться, но улыбка осталась. — Эдвудс, ты когда-нибудь смеялся над собой?
— Нет.
— Зря. Смех помогает.
— Чем?
— Тем, что ты перестаёшь воспринимать всё слишком серьёзно.
Он помолчал. Потом неожиданно сказал:
— Когда я учился в Академии, на втором курсе, я поджёг штаны своему наставнику. Он сидел на лекции, а я тренировался зажигать свечи дистанционно. Промахнулся.
Я снова засмеялась.
— Прости, — сказал я быстро. — Не удержалась.