Страница 18 из 67
Глава 4
Утро началось с того, что Эдвудс Файренс, отставной лорд Огненного ордена, пиромант тридцати лет от роду, герой войны и, судя по всему, человек, который никогда в жизни не варил себе завтрак самостоятельно, посмотрел на мою кружку с травяным чаем и сказал:
— Это пить невозможно.
— Не пей, — ответила я, делая глоток. Чай был мятно-мелиссовый, с капелькой мёда и щепоткой имбиря. Вкусный, бодрящий, полезный. — Я тебе не наливала. Это моё.
— Ты вчера давала мне такой же. Я думал, это просто вода с мятой.
— Это вода с мятой, мёдом, имбирём и ещё семью травами.
— Зачем семь трав? — Он сморщил нос. — Чай должен быть чёрным. Или зелёным. И без добавок.
— У меня нет чёрного чая.
— Как это нет?
— А так. Я ведьма. Я пью травы. Чёрный чай — для торговцев и стражников.
— Чёрный чай — для людей, у которых есть вкус.
Я подняла бровь.
— Ты хочешь сказать, что у меня нет вкуса? Это ты, лорд Файренс, вчера пытался мыться в моей ванной и уронил мыльницу?
— Мыльница была скользкой.
— Мыльница была обычной. Просто ты не привык к размерам, которые меньше твоего лордского величия.
Он хотел ответить, но в этот момент проклятие шепнуло мне: «Он злится. Его злость — это маска. На самом деле ему стыдно».
Я проигнорировала.
— Давай завтракать, — сказала я. — Каша. Пирог. Твой ненавистный чай — я заварю отдельно, если хочешь.
— Не надо. Я сам заварю.
— Ты умеешь?
— Я пиромант. Я умею греть воду.
— Греть воду и заваривать чай — разные вещи.
— Я справлюсь.
Он справился. Частично.
Вода закипела быстро — слишком быстро, я бы сказала. Он просто поднёс руку к чайнику, и через три секунды вода забурлила. Это был впечатляющий навык, но — как я сразу поняла — абсолютно бесполезный в заварке чая, потому что кипяток был настолько горячим, что листья (он взял мою заварку, как ни странно, мятную) превратились в коричневую жижу за пять секунд.
— Это не чай, — сказала я, глядя в его кружку. — Это экстракт горечи.
— Вкусно, — соврал он и сделал глоток.
Я видела, как дёрнулась его кадык. Как он с усилием проглотил.
— Не мучай себя, — сказала я. — Вылей.
— Я не выливаю еду.
— Это не еда. Это жидкое страдание.
Он поставил кружку на стол. Посмотрел на неё с ненавистью, как на врага.
— У тебя есть что-нибудь другое? — спросил он.
— Вода.
— Вода.
— Холодная. Из-под крана.
— Она безопасна?
— Я пью её двадцать лет. Пока жива.
Он налил себе стакан воды. Выпил. Поставил стакан на стол с таким видом, будто только что совершил великое дело.
— Спасибо, — сказал он.
— Не за что.
Мы ели кашу молча. Я — свою, он — свою. Я — с удовольствием, он — с видом человека, который ест потому, что иначе умрёт, но не потому, что это вкусно.
— Ты всегда такая молчаливая по утрам? — спросил он наконец.
— Я всегда такая, — ответила я. — Молчаливая, когда не с кем говорить. Разговорчивая, когда есть тема. С тобой темы пока нет.
— Почему?
— Потому что ты ешь мою кашу и пьёшь мою воду, но при этом критикуешь мой чай. Это не располагает к беседе.
Он отложил ложку.
— Я не критиковал. Я сказал, что мятный чай — не моё.
— Ты сказал: «Это пить невозможно».
— Это была констатация факта.
— Это была критика.
— Агнесса, — он вздохнул, — давай не будем ссориться из-за чая.
— А из-за чего будем? — спросила я. — У нас есть ещё темы? Твои манеры? Моя одежда? Твои шрамы? Моя причёска?
Он промолчал. Я продолжила есть.
Проклятие шепнуло: «Он хочет сказать, что твои волосы красиво распущены. Он заметил, когда ты вышла из спальни. Но он не скажет, потому что боится усилить связь».
Я сделала вид, что не слышу.
После завтрака я убрала со стола. Эдвудс сидел за столом и смотрел в окно. Во дворе ветер шевелил кусты крапивы. Где-то лаяла собака.
— Сегодня приходит гном, — сказал я, чтобы нарушить тишину.
— В полдень.
— Ты готов?
— Я всегда готов.
— К чему?
— К работе. К уничтожению артефакта. К тому, чтобы наконец уйти из этого дома.
— Грубо.
— Честно.
Я поставила тарелки в раковину. Повернулась к нему.
— Ты знаешь, Эдвудс, если ты так хочешь уйти, почему проклятие привязало тебя именно к этому месту? К моему дому?
— Потому что здесь ты взяла кинжал.
— А если бы я взяла его в другом месте? Привязало бы к тому месту?
— Да.
— Хорошо. Значит, виновата я.
— Я не говорил, что ты виновата.
— Ты сказал: «Я хочу уйти из этого дома». Не «от тебя». «Из дома».
— Дом — часть проклятия.
— Я тоже часть проклятия.
Он посмотрел на меня. Я посмотрела на него. Снова эти молчаливые гляделки, в которых не было ничего хорошего.
— Прости, — сказал он неожиданно. — Я не хотел тебя обидеть.
— Ты не обидел. Ты просто… — Я замялась, подбирая слово. — … неловкий.
— Я знаю.
— Если бы я хотела, чтобы ты чувствовал себя неловко, я бы напомнила, как ты уронил мою мыльницу.
— Агнесса.
— И как ты залил водой весь пол, когда вылезал из ванны.
— Я сказал «прости».
— И как ты пытался заварить чай…
— Хватит.
Я улыбнулась. Впервые за утро. Он заметил — и его лицо стало чуть менее мрачным.
— Ты невыносима, — сказал он.
— Я знаю.
Второй раз за десять минут он сказал фразу, которая начиналась с «я знаю». Это было почти мило.
Но я не стала говорить ему об этом, потому что пункт седьмой договора («не помогать проклятию») был ещё никто не отменял.
До прихода гнома оставалось три часа.
Я решила занять себя полезной работой: перебрать травы в лавке, подготовить зелья на случай, если гном передумает и придёт не с миром, а с молотом. Эдвудс увязался за мной.
— Я помогу, — сказал он.
— Не нужно.
— Мне скучно.
— Почитай книгу.
— Все твои книги — про яды и проклятия. Я и так уже знаю про проклятия больше, чем хотел бы.
— Тогда помоги перебрать корень мандрагоры.
— Он ядовит?
— Только если есть сырым. А так — просто пахнет странно.
Мы спустились в лавку. Я открыла шкаф с травами — там было двадцать семь ящиков, каждый со своим растением, каждый подписан моим корявым почерком.
Эдвудс сел на табурет. Я поставила перед ним корзину с мандрагорой — кусочки корней, высушенных и нарезанных.
— Отделяй хорошие от плохих. Хорошие — твёрдые, светлые, с ровным срезом. Плохие — мягкие, тёмные, с пятнами.