Страница 15 из 67
— Я пиромант. Мой огонь может использоваться для варки зелий, активации ритуалов, разогрева ингредиентов. Я делаю это бесплатно — в счёт оплаты за лечение и проживание.
— А если мне понадобится помощь не с магией, а, скажем… вынести мусор?
— Мусор я вынесу. Но это не в счёт.
— А готовить? Стирать? Мыть полы?
— Я не умею готовить. И стирать. И мыть полы.
— Тогда зачем ты нужен?
— Я красивое лицо, — сказал он без тени улыбки.
Я фыркнула.
— Заметано. Красивое лицо остаётся, но учится мыть полы.
— Не дождёшься.
Мы записали третий пункт. Потом добавили ещё несколько — по ходу обсуждения:
— Пункт четвёртый: никаких личных разговоров после девяти вечера.
— Почему после девяти?
— Потому что к ночи проклятие активнее, а личные разговоры раскрывают эмоции. Мы будем говорить только о деле — о кинжале, о гноме, о снятии проклятия.
— А если мне захочется спросить, почему у тебя шрамы на спине?
— Не захочется, — сказал он жёстко.
— Захочется. Я любопытная.
— Тогда ты нарушишь договор.
— И что ты сделаешь? Подожжёшь меня?
— Нет. Я просто не отвечу.
— Скучный ты, лорд Файренс.
— Расчётливый.
— Пункт пятый: каждый спит в своей комнате. Двери закрыты.
— Это само собой.
— Пункт шестой: никакой магии без предупреждения. Я не хочу, чтобы меня случайно подожгли, пока я варю зелье.
— А я не хочу, чтобы меня случайно усыпили, пока я читаю.
— Обещаю не усыплять. Ты обещаешь не поджигать?
— Обещаю.
— Пункт седьмой: если проклятие шепчет глупости — не обращать внимания и не повторять их вслух.
— Это будет трудно.
— Почему?
— Потому что твои волосы и правда пахнут мятой. И в этом нет ничего плохого. И когда я это говорю — это не проклятие шепчет, это я замечаю факт.
Я посмотрела на него.
— Ты сейчас нарушаешь пункт седьмой.
— Я констатирую. Есть разница.
— Разница в том, что через неделю ты будешь «констатировать», какая у меня красивая улыбка, а через две — признаваться в любви.
— Не буду.
— Откуда такая уверенность?
— Потому что я ненавижу проклятия сильнее, чем могу полюбить тебя, — сказал он.
Это прозвучало грубо. Но почему-то не обидно. Наоборот — честно.
— Хорошо, — сказала я. — Запиши. Я верю.
Он записал.
Договор занял две страницы. Мы подписали каждый свой экземпляр (я — чернилами из свеклы, он — своей кровью, потому что других чернил не нашлось, и это было жутковато, но символично).
— Теперь официально, — сказал Эдвудс, складывая бумагу. — Мы союзники. Принудительные. Временные.
— И ненавидящие друг друга? — уточнила я.
— Это само собой.
Вечером того же дня я ужинала одна — Эдвудс сказал, что не голоден, и заперся в гостиной. Я не настаивала. Проклятие и так висело в воздухе, как мокрая простыня — тяжёлое, липкое, неуютное.
Я ела кашу (остывшую, невкусную) и думала о том, как мы будем жить дальше.
Гном. Нужно было как-то убедить гнома прийти. Эдвудс не мог покинуть дом — значит, идти должна я. Одна. В Подгорный округ. К гному, который ненавидит ведьм.
«Легко,» — подумала я с иронией. — «Скажу ему: „Здравствуйте, я ведьма, у меня дома сидит пиромант с любовным проклятием, не могли бы вы прийти и разбить кинжал?“ Он меня проклянёт. Или убьёт. Или проклянёт и убьёт.»
Я отставила тарелку.
— Агнесса, — раздался голос Эдвудса из гостиной. — Можно войти?
— Входи.
Он появился в дверях. В моей старой рубашке (ей было лет десять, она выцвела и потеряла пуговицы), с растрёпанными волосами и странным выражением лица — смесь злости и растерянности.
— Что случилось? — спросила я.
— Проклятие, — сказал он. — Оно… меняется.
— В каком смысле?
— Оно стало громче. — Он подошёл к столу, сел напротив меня. — Раньше оно шептало. Теперь — говорит. Целыми фразами. И не только о тебе.
— А о чём ещё?
— О нас. О том, что нам нужно быть ближе. Что мы должны держаться за руки. Что если мы не поддадимся, то будем страдать.
— И ты…
— Я не поддаюсь. — Он посмотрел на меня. В глазах — усталость. — Но это тяжело. Как будто кто-то всё время трогает тебя за плечо. Не больно. Противно.
— Дай угадаю. Оно говорит тебе, что я — хорошая. Что я тебя понимаю. Что я могла бы стать тебе другом.
— Да. — Он помолчал. — И ещё… кое-что.
— Что?
— Не важно.
— Скажи.
Он вздохнул. Отвёл взгляд.
— Оно говорит, что тебе одиноко. Что ты давно никого не впускала в свою жизнь. Что ты боишься близости, но хочешь её.
Я замерла.
— Это не проклятие, — сказала я тихо. — Это наблюдение.
— Проклятие.
— Нет. Обычное наблюдение. Ты сам это подумал, а проклятие просто оформило в слова.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что я знаю себя. — Я встала, подошла к окну. — Мне действительно одиноко. И я действительно боюсь близости. Но это не секрет. Это просто факт. Как то, что у меня рыжие волосы. Или что моя лавка приносит мало денег.
Эдвудс молчал. Я чувствовала его взгляд на своей спине — тяжёлый, изучающий.
— Ты поэтому вступилась за меня в переулке? — спросил он. — Потому что тебе одиноко?
— Нет. Я вступилась, потому что не умею проходить мимо умирающих. Это бабкино воспитание.
— Бабка учила тебя спасать незнакомцев?
— Бабка учила меня, что ведьма не может быть равнодушной. Потому что равнодушие — это первый шаг к чёрной магии.
— Ты боишься чёрной магии?
— Я боюсь стать той, кого будут бояться другие. — Я повернулась к нему. — Доволен? Личный разговор до девяти вечера. Я нарушила договор.
— Я тоже, — сказал он. — Когда спросил.
Мы посмотрели друг на друга. Потом одновременно отвели взгляды.
— Иди спать, — сказала я. — Завтра трудный день.
— Какой план?
— Завтра иду в Подгорный округ. К гному. Уговаривать.
— Одна?
— А ты не можешь.
— Я могу. Если ты снимешь ловушку.
— Я не умею снимать ловушки. Я ведьма, а не взломщик.
— Тогда я пойду с тобой до границы, а ты дальше одна.
— Договорились.
Он встал. На пороге остановился.
— Агнесса.
— Что?
— Твоя бабка была права. Насчёт равнодушия.
— Откуда ты знаешь?
— У меня была бабка. Она тоже так говорила.
Он ушёл. Я осталась одна на кухне.
Проклятие шептало: «У него тоже была бабка. Вы похожи. Вы оба одинокие, упрямые, недоверчивые».
— Молчи, — сказала я.