Страница 11 из 67
— Я его… нейтрализовал. При изъятии артефакта.
Я присвистнула.
— То есть ты убил владельца, забрал кинжал, а теперь проклятие ищет нового «источника»? И нашло меня?
— Нет. — Он покачал головой. — Проклятие не ищет. Оно связывает последнего, кто коснулся кинжала без защиты, с тем, к кому артефакт был привязан в момент касания.
— И к кому он был привязан?
— К тебе.
Я замерла.
— Ко мне?
— Да. Ты коснулась кинжала в переулке. В тот момент он был привязан ко мне — как к временному хранителю. Я нёс его несколько дней, даже не касаясь, но магия артефакта уже «запомнила» меня. Когда ты взяла его, сработала связь. «Источник» — я. «Цель» — ты.
— То есть ты — тот, кто должен меня хотеть?
— Я — тот, на кого направлено проклятие, — поправил он скупо. — Но механика сложнее. «Источник» испытывает влечение к «цели». «Цель» — к «источнику». Взаимно.
— Взаимно?
— Взаимно, — подтвердил он. — Чем дольше мы находимся рядом, тем сильнее влечение. Если мы разлучимся — начнётся ломка. Магическая и физическая.
Я откинулась на спинку стула. Сложила руки на груди.
— И как долго это будет продолжаться?
— Пока не уничтожим кинжал.
— А если не уничтожим?
Он помолчал. Посмотрел в окно. Где-то за стеклом уже светало, и первые птицы пробовали голоса.
— Если не уничтожим, — сказал он тихо, — через месяц мы потеряем себя. Будем думать только друг о друге. Перестанем есть, спать, работать. Через два месяца — начнётся магическое слияние. Наши резервы смешаются. Один из нас умрёт.
— Кто?
— Неизвестно. Зависит от того, у кого магия сильнее. Или слабее. В любом случае — смерть второго носителя разрушает связь, но первый остаётся калекой. Магическим калекой.
Я слушала. Спокойно. Удивительно спокойно, учитывая, что он только что описал мой возможный конец.
— И ты хочешь сказать, что мы никак не можем разорвать связь без уничтожения артефакта?
— Никак.
— Вообще?
— Вообще. Я изучал этот вопрос. «Вечный зов» не снимается ритуалами, не блокируется амулетами, не разрывается расстоянием. Только физическое уничтожение кинжала.
— А если его разбить?
— Тогда связь оборвётся. Больно, но не смертельно.
Я кивнула.
— Значит, план такой: ты заживаешь, мы находим кузнеца, который умеет уничтожать проклятые артефакты, разбиваем кинжал и расходимся в разные стороны. Как тебе?
— Как мне? — Эдвудс усмехнулся — впервые за всё время. Усмешка вышла кривой, мрачной, но всё-таки усмешкой. — Мне нравится. Особенно последняя часть.
— Про расставание?
— Да. Я не собираюсь оставаться в этом доме ни секундой дольше, чем нужно.
— Взаимно. — Я пододвинула к нему тарелку с пирогом. — Ешь. Я пойду изучать кинжал.
— Я с тобой.
— Нет. Ты остаёшься здесь и ешь. И не вздумай вставать с табуретки, пока я не вернусь.
— Ты не можешь мне приказывать, — сказал он, но голос прозвучал скорее удивлённо, чем зло.
— Могу. Это мой дом. Мои правила. Ты гость — нежеланный, вынужденный, но гость. Ешь.
Я вышла, оставив его с куском яблочного пирога и выражением лица, которое одновременно говорило «я тебя ненавижу» и «пирог, кажется, вкусный».
На втором этаже, в моём кабинете, я открыла сейф.
Кинжал лежал там, где я его оставила — на полке с амулетами. В тусклом свете магических ламп он выглядел почти безобидно: серебро с чернью, тёмная рукоять, руны на клинке — сейчас тусклые, спящие.
Я достала его. Взяла в руки.
И снова почувствовала тепло.
Не сильное. Не навязчивое. Просто приятную волну, которая шла от пальцев к запястью, от запястья — к локтю, от локтя — к груди. И тихий, почти неслышный шёпот: «Агнесса… Агнесса…»
— Я тебя слышу, — сказала я кинжалу. — И ничего хорошего тебе не скажу.
Я села за стол. Достала лупу — большую, ювелирную, которую использовала для изучения мелких деталей в зельях. И начала изучать руны.
Первый час я просто смотрела. Водила пальцем по гравировке, запоминала узоры, сопоставляла с тем, что знала из проклятологии (а знала я немного — академический курс двадцать лет назад, который я прогуливала, потому что хотела стать зельеваром, а не боевым магом).
Руны были древние. Дорические, кажется, или ранние эльфийские — те, что использовались для «привязок». Я различала знаки «сердце», «кровь», «нить», «зов».
«Сердце» и «нить» были активны — горели слабым серебристым светом. «Кровь» и «зов» — спали.
— Значит, связь есть, — бормотала я, записывая наблюдения в блокнот. — Но ещё не полная. Не активирована на полную мощность.
Второй час я пыталась понять, как кинжал реагирует на магию. Вливала в него крошечные дозы своего резерва — он впитывал, как губка, и светлел. Серебристый свет становился теплее, золотистее.
И в тот же момент в груди возникало чувство… покоя. Уюта. Как будто я сидела у камина в холодный вечер, укутавшись в плед.
— Ты пытаешься меня обмануть, — сказала я кинжалу. — Подсунуть фальшивую нежность. Чтоб я расслабилась и поверила в неё.
Кинжал, разумеется, не ответил. Только засветился чуть ярче.
В конце второго часа я нашла на рукояти маленькую гравировку — почти незаметную, вплетённую в орнамент. Две буквы: «В. З.».
— Вечный зов, — прочитала я. — Или имя создателя? Вальдемар? Валерия? З… Злата?
Я записала и это. Потом положила кинжал на стол, откинулась в кресле и закрыла глаза.
В голове крутились мысли. Проклятие. Источник и цель. Мой резерв — довольно сильный, ветряной, текучий. Его магия — огненная, взрывная, прямая. Если начнётся слияние…
— Не начнётся, — сказала я вслух. — Потому что мы уничтожим кинжал. Быстро. До того, как он нас сожрёт.
В дверь постучали.
— Войдите, — сказала я, не открывая глаз.
— Я уже вошёл, — раздался голос Эдвудса.
Я открыла глаза. Он стоял в дверях, опираясь на косяк здоровой рукой. Бледный, но живой. И смотрел на кинжал.
— Ты его изучаешь, — сказал он.
— Да.
— И что узнала?
— Что он древний. Что руны дорические. Что связь ещё не на полную мощность. И что на рукояти есть инициалы «В. З.». Тебе о чём-то говорит?
Эдвудс подошёл ближе. Осторожно, как к змее. Взял кинжал двумя пальцами (только двумя, и то через рукав) и поднёс к свету.
— В. З., — повторил он. — Вальдемар Златогорский? Был такой маг двести лет назад. Специалист по привязкам.
— Тот самый, которого убила возлюбленная?
— Да.
— Значит, кинжал его рук?