Страница 68 из 85
Спать совершенно не хотелось. До полудня они катались на велосипеде, найденном на первом этаже. Теперь и Пете казалось, что на дворе весна. И, несмотря на ноябрьскую хмарь, ему даже холодно не было. Потом вернулись в дом, читали стихи, пили чай. Даже обедали — в мешке нашлась тушенка и картошка.
При первой же возможности Петя написал домой, что нашел себе невесту. Представляя, как родные за него обрадуются, заклеил и разгладил конверт. Мечтательно посмотрел перед собой. Хоть бы так все и получилось, как он задумал! Пусть они с Анной Григорьевной заберут ее сынишку, приедут в Лондоко. Построят дом недалеко от родительского. Да, такую же шикарную усадьбу. Она станет работать в местном фельдшерском пункте. А он — вместе с отцом и братьями в леспромхозе. Любовь, счастливая жизнь. Мечта.
В части уже вовсю шли приготовления к празднованию Нового года. Солдаты украшали казарму — вешали фонарики, приклеивали к стенам гирлянды, раскладывали вату на полу, имитируя снег. Конечно, хохотали и дурачились в предвкушении праздника.
Как вдруг с суровым видом вошел сам командир. И почему-то с сочувствием посмотрел на Петю.
— Курилов, тебе срочная телеграмма, — протянул он лист бумаги с яркой полосой и похлопал солдата по плечу, — крепись, сынок.
Петю будто кипятком ошпарило с головы до ног. Срочная телеграмма — это же всегда какая-то беда! Из Лондоко! «Срочно приезжай тчк», — прыгали слова на желтоватой плотной бумаге.
Сослуживцы подошли поближе, уныло глядя на дрожащий лист в Петиных пальцах, растерянно молчали.
— Может, съездить на переговорный пункт да позвонить? — наконец робко вымолвил Астафьев.
— Да нет там телефонов, — хрипло уронил Петя, — надо собираться и ехать.
Быстро собравшись под тягостное напряженное молчание в казарме, он поехал на вокзал, попросив ротного подбросить. Не мешкая, протянул в окошечко телеграмму и проездной. Кассирша, молодая девушка в затейливом беретике, охнула и испуганно взглянула на солдата. Забрала проездной и выдала билет на ближайший поезд до Биробиджана.
Всю дорогу в голове метались отчаянные мысли, одна страшнее другой. Долгая стоянка в Белогорске чуть не вывела Петю из себя.
Как он будет добираться из Биробиджана до дома? Придется ловить попутный грузовик или лесовоз. Потом трястись в пыльном кузове.
Не в силах усидеть на месте, он вышел из купе в коридор и увидел расписание, висевшее между окон. К счастью, поезд останавливался на станции Лондоко. Стоянка одна минута. Ну, хоть одной проблемой меньше.
И все-таки, что же случилось дома? Неужели что-то с родителями? Он и думать про это не хотел, гнал прочь страшные мысли. А если с сестренками? Вдруг что-то с Зоей случилось? Вдруг пришло известие из Нижнеудинска? Будь прокляты все эти неожиданные известия!
А если что-то с Любой? Любочка, сестренка милая! Та самая, благодаря которой они в войну имели тарелку супа каждый день.
Ей, как учительнице, в военные годы, полагался паек. И мать каждый день собирала младших ребятишек и вела их к Любе на работу. И все знали, что там всегда накормят. И он, Петя, мечтал, как проживет жизнь, состарится, но никогда этого не забудет. И детям Любиным обязательно эту историю расскажет.
Ой, а если беда приключилась с кем-то из младших братиков? Петя заскрежетал зубами и откинул голову к холодной стенке.
— Ты чего, солдатик? — участливо спросила проходившая мимо проводница. — Плохо тебе чего-то? Давай чайку принесу.
— Нет, — еле выдавил Петя. Он и представить себе не мог, чтобы в такую минуту что-то съесть или выпить.
Но вот, наконец, и станция Лондоко. Что его ждет в родном доме? Отчего так срочно понадобилось приехать? Каждый тяжелый солдатский шаг через белоснежные искрящиеся сугробы отдавался уханьем где-то в животе и перестуком в сердце.
Вот и родительский дом. Калитка оказалась не заперта, да и тяжелая входная дверь легко поддалась под легким нажатием руки.
Петя вошел внутрь и огляделся. В глубине комнаты поднялся со своего высокого венского стула отец и с радостной улыбкой заспешил ему навстречу.
— Петр, приехал! — последовало теплое рукопожатие. — Давай, снимай свою шинель, проходи! Мать сейчас стол накроет!
— А…а братики где? — растерянно спросил Петя, вешая шинель в прихожей.
— Да где им быть? На улице где-то бегают.
— В такой мороз?
— Так они же одетые бегают.
— А-а-а…
В зале уже стояла мать — ни улыбки на лице, ни приветливого взгляда. Только и спросила:
— Приехал?
— Ну да, — опять растерялся Петя, — а что случилось-то? Почему меня срочной телеграммой вызвали?
— Садись, ужинай, — был ответ сквозь зубы, — потом поговорим.
У Пети в голове просветлело. В доме ведь, похоже, все в порядке. Никто не плачет, руки не заламывает. Да и отец произнес самым что ни на есть будничным тоном:
— Мать, ты бы хоть бутылочку на стол поставила, сын все-таки с армии приехал.
— Ага, сейчас, разбежалась, — стальным голосом ответила мама, — ешьте давайте, пока не остыло.
Вдруг заскрипела входная дверь, с улицы повеяло холодом и особенно праздничным хвойным запахом. В дом ворвалась веселая молодежь. Одиннадцатилетний Саша и незнакомый темноглазый мальчик лет пяти-шести с красными от мороза щеками были одинаково одеты — шапки-ушанки, ватники, подпоясанные армейскими ремнями, высокие сапоги. Семнадцатилетний Дима выглядел по-другому — каракулевая шапка набекрень, двубортное пальто с цигейковым воротником.
— Петя! — раскрыл объятия Дима. — Ты что, отслужил? Все, домой?
— Да нет, на побывку, — Петя встал и крепко обнял брата.
Он хотел было спросить, а где же Коля, и как поживают сестренки. Но неожиданно темноглазый мальчик стремительно подбежал к нему и протянул ручонки:
— Анхэл Петя!
— Как ты меня назвал? — Петя поднял мальчонку на руки, и тот незамедлительно обхватил его шею и засверкал своими темными глазенками. — Ангел?
— Да нет, он просто по-немецки еще не отучился, — объяснил Саша, — это Игорь, сын Любы нашей. Они с немцами в Сибири жили, вот и… Да мы его учим потихоньку по-русски говорить, а то люди уже «бутером» стали называть. Представляешь, у них там этим немцам полагался кусок масла к пайку, по-ихнему «бутер». И Игорь привык, и здесь постоянно спрашивает: «Бутер, бутер».
— Да, Люба его как привезла из Сибири, — включилась мама в разговор, — так он первым делом на дерево залез и начал меня обзывать по-немецки. А я ему говорю: «Ах ты, фашист маленький!».