Кадры из прошлого

Глава 22

Двадцатая серия. «Петя»

Биробиджан, июль 2025 года

Ирина Игоревна открыла дверь в номер сестренки и сразу же попала под шквал возмущенных вопросов.

— Ты где ходишь? — во взгляде Дины плескалась разные мысли, от радости встречи до недоумения и тревоги.

— Тебя и вчера весь вечер не было, — вторила ей Люда, — мы же собирались новую серию посмотреть!

— Ты что, уснула? Так крепко? — продолжала допытываться Дина.

— Да, и такие сны удивительные снились, — смущенно пробормотала Ирина Игоревна, — и еще здесь такой воздух чистый, вот спать и тянет.

— Ой, времени уже нет, — спохватилась Дина, — надо идти к дяди Петиным девочкам, они ждут. Я тете Люде Реснянской позвонила. Но они же знаешь какие гостеприимные! Все собрались у тети Нины, стол накрыли. И тетя Нина там, и все сестры, и их дети. И нас ждут, заждались уже.

— Да, — подтвердила Люда, — уже и выходить пора.

— Да я готова, — развела руками Ирина Игоревна, — идемте прямо сейчас.

А сама облегченно вздохнула от того, что удалось избежать дальнейших расспросов.

В номер учтиво постучались. Вошел Вячеслав:

— Такси у входа! — он подал Дине руку.

Благовещенск, сентябрь 1951 года

Чем дальше Петя шел вглубь леса, тем больше сгущалась тьма. С каждым шагом деревьев и кустарников становилось все больше. Высились они все чаще. Да и выглядели гораздо массивнее. Где-то очень высоко верхушки, с которых даже не долетал шелест листьев, переплетались между собой, закрывая дневной свет. Зеленые, желтые, красные, сухие коричневые листья трепыхались и опадали в такт Петиным солдатским чеканящим шагам.

Осенний лес! Слева, за оврагом, вдруг застучал дятел. Петя невольно пригнулся — настолько барабанная сухая дробь была похожа на пулеметную очередь.

Усмехнувшись, он выпрямился во весь рост и вздохнул полной грудью. Здесь пахло чем-то родным, еще довоенным — грибами, прелыми листьями, сырой свежестью. Поэтому он и любил выполнять такие задания, когда требовалось идти в лес. Запахи города отбивали всякое желание там находиться — вечно несло какой-то рыбой, угольной пылью с пристани Амура.

По листьям вдруг застучали холодные сизые капли осеннего дождя, и парень поднял воротник шинели. Машинально проверил небольшой пакет за пазухой. Там, поближе к сердцу, он носил с собой письма от мамы. Не все, конечно, а только самые дорогие. Те, где она писала о сестрах и братиках. А еще о юной соседке по Лондоко, Нине Чурилиной.

Зоя с Ароном так и жили в Нижнеудинске. Только уже с тремя ребятишками — недавно родилась дочь Люба. Зоя стала заведующей детским домом, Арон — машинистом поездов.

Откуда-то издалека донеслись глухие раскаты грома.

Таким же громом докатилась весть о том, что сестренка Люба развелась со своим мужем-летчиком, вернулась в Лондоко с маленьким сыном Игорем.

Но самое главное, она стала другая. Взрослая. Скрытная. Сначала мама пыталась выведать у дочери, что да как, и почему с мужем не заладилось. Но дочь лишь пожимала плечами и вздыхала:

— Да кто ж его знает?

Потом Надя решила затеять доверительный разговор. Но и с ней Люба не стала откровенничать, сказала только:

— Знаешь, есть темы, которые лучше не затрагивать. Ты же тоже никому про войну не рассказываешь.

И в каждом письме мама делилась тревогами по поводу младших дочерей. Если у Зои была стабильность и благополучие, то у Любы и Нади — сплошные ухабы и выбоины на их жизненном пути.

Не успев вернуться из Даляня, Люба сразу же уехала в Сибирь в поселение для немцев, учить немецких детей. Маленький Игорь остался в Лондоко у бабушки и дедушки. Надя завербовалась работать на Камчатку. Там сошлась с мужчиной и родила дочь Эмму.

«Почему такое странное имя?» — недоумевал Петя в ответных письмах.

«Отец тоже ругается, — досада сквозила сквозь строчки материнского письма, — как мы поняли, Люба рассказывала о своих немецких учениках. И есть там среди них Ганс, Охатэ, Эмма. Вот и понравилось Наде это имя».

Но были и приятные моменты. В конце каждого письма обязательно передавался привет от той самой Нины Чурилиной. И не только привет. Мама любила упомянуть, какая она замечательная девушка, спокойная, добродушная, хозяйственная.

И всякий раз, прижимая руку к груди, — к тому самому месту, где хранились письма, — Петина рука нагревалась от исходящей теплоты.

Откуда-то со стороны Амура тянуло ветром, и верхушки лиственниц шелестели с металлическим переливом. Что-то зашуршало в зарослях Иван-чая. Барсук — старый, с седой полоской на морде. Даже не взглянув на солдата, зверь проковылял куда-то по своим барсучьим делам.

Дождь стучал по листьям все сильнее. Что ж, похоже, сегодня набрать хворосту для казармы ему не удастся. Очень жаль. По вечерам уже холодно. Но они солдаты, не какие-нибудь неженки.

Петя повернулся и пошел в обратную сторону. Скоро, совсем скоро срок его службы подходит к концу. Совсем скоро он увидит родителей, братиков, маленького племянника и…ее, Ниночку…

— А-айй! — неожиданный женский вскрик, раскатившийся эхом по всему лесу, заставил его замереть на месте.

Послышалось? Откуда тут женщина?

Но крик продолжился мучительным стоном. И Петя, стремительно раздвигая ветки и уворачиваясь от мокрой лещины, хлеставшей по щекам, ринулся на звук.

Выбежав на небольшую поляну, он сразу увидел сидящую на старом пне растрепанную бледную женщину. Охватил взглядом округу — ни диких зверей, ни поваленных деревьев, ни ям, ни капканов. Впрочем, под ворохом опавших листьев многого могло быть не видно.

— Здравствуйте, — Петя подошел поближе к незнакомке.

— Здравствуй, — ответила та и подняла на него бездонные зеленовато-карие глаза.

У парня перехватило дыхание. Женщина не так уж молода — лет тридцать, наверно. Круглое лицо, загадочный взгляд, мелкие кудри надо лбом. Ей бы, наверное, очень подошла одежда в дореволюционном стиле. Хотя даже под обычным темным пальто угадывалась соблазнительная фигура. Высокая грудь, тонкая талия, широкие бедра.

— Это Вы сейчас кричали? — зачем-то спросил Петя, хотя ему и так было ясно, что она.

— Да, решила за грибами сходить, — она говорила медленно, покусывая губы. Голос был низкий, хриплый, как у повидавшей жизнь женщины.

— За грибами? Осенью? В такую промозглую погоду?

Петя смотрел недоверчиво, и женщина вдруг усмехнулась.

— Дай мне руку, Петр, — протянула руку, — я, знаешь ли, ушиблась.

— Вы знаете мое имя?