Кадры из прошлого

Они выехали на шоссе, вдоль которого тянулись серые, приземистые строения. Аэродром, видимо, был уже близко. Люба слышала, как пролетают в воздухе самолеты, как воют их моторы.

Любу больше потряхивало не от ухабов на дороге. А от волнения, что совсем скоро она увидится с Мишей.

— А Вы как войну пережили, Леонид? — спросила она. — Тут, говорят, спокойно было?

Парень помолчал. Дорога была разбитой, машину подбрасывало. Пальцы его на металлическом руле побелели.

— Почему, угроза-то была, тут Япония рядом совсем. Все ходили окопы рыть. Даже в городе. Даже там, где Покровский храм стоял.

— Стоял? Сейчас его нет?

— Нет, конечно. Я мальчишкой был, когда его взорвали. Даже у нас на Эгершельде слышно было. Отец у меня надорвался на рытье окопов. В сорок втором не стало его. А в сорок третьем брат младший, Володя, под суд попал. Он сапожником работал, ну и повздорил с бабой одной. Ударил ее «лапой» железной. На заседании ему судья говорит: «Ну, что скажешь?». А он встал, руки по швам: «Отправьте меня на фронт, товарищ судья». Отправили. В Ленинград. Через месяц — похоронка.

Люба вскрикнула.

— Что ж, не он один такой, — голос Леонида был ровный, страшным своей обыденностью, — да только мать вынесла во двор все иконы и топором порубила.

— А Вы до сих пор не демобилизовались? — Люба имела в виду «Виллис» и военную форму собеседника.

— Пока нет. Служу водителем полковника СМЕРШа.

— Как же Вы туда попали?

— Случайно. Тогда смершевцы по частям ездили, людей искали. А нас в строю человек двести. Полковник прошел вдоль строя, возле меня остановился. «Пойдешь ко мне». Потом, в штабе, мне сказали, что я паренек неглупый. И самое главное — язык за зубами умею держать. Да это понятно. «Болтун — находка для шпиона» — это каждый с детства знает.

— Интересно в таких войсках служить?

— Конечно. В сорок пятом в Китай ездили. Атамана Семенова брать. Того самого, чьи банды в Гражданскую разгромили. Когда сюда его везли, он все нам твердил, что не сбежит. Старый лис. «Куда же я сбегу, сынки? Здесь моя родина». Но мы ответили, что никакие не сынки ему. И родина его не здесь. А там, у кого он холуем был.

— Да уж, эту погань не жалко, — согласилась Люба, — сдали его куда надо?

— Конечно. В НКВД и сдали, как положено. И поехали дальше. Я тогда, — Леонид неожиданно улыбнулся, и лицо его из каменного сделалось мальчишеским, — заехал на станцию Первая речка. Машенька там работала. Всю войну на санитарном поезде проводницей. Раненых возила. Я посмотрел на нее, — голос его вдруг стал хриплым, — и пропал.

«Интересно, о чем он вдруг так задумался?» — с любопытством рассматривала Люба просветлевшее лицо водителя.

А у него опять плыла перед глазами та незабываемая сцена. Он будто снова видел, как зашел в управление станции с бумагами. И вдруг увидел склоненную в углу над раковиной девичью фигурку в простом платьице. Девушка с упоением мыла волосы, что-то напевая негромко. Плескалась вода. Да, в походных условиях любой возможностью пользовались, чтобы помыться. Он уже собирался отвести взгляд от ее стройных ножек, но тут она сама вдруг резко выпрямилась, тряхнула мокрыми волосами. И в лучах, падающих из окна, русые блестящие волосы легкой волной рассыпались по плечам. Ослепительные брызги разлетелись по всему помещению. Потом она повернулась, и Леонид застыл. Большие голубые глаза смотрели прямо на него. А он стоял, пораженный. В памяти всплыли рассказы учителей об античных богинях красоты, которые выходили из пенящихся волн…

— Так Вы женаты? — уточнила Люба.

— Больше года уже. Сын у нас.

— Ну, и хорошо, что все хорошо.

— Поначалу трудно было, — признался Леонид, — мать моя не приняла невестку. То спать нам не давала ночами. То ругала ее почем зря. То как-то табуреткой в Машу запустила.

— Боже мой…

— Да, голову рассекла. Маша мне и говорит: «Уедем ко мне на родину, в Ленинградскую область». Собрались уже. Так мать пошла к моему полковнику и сказала, как отрезала: «Если отпустите их, я на рельсы лягу. У меня сын один остался».

— И он не отпустил? Послушал ее?

— Не отпустил, — покачал головой Леонид, — а потом мать взяла и сама уехала. К сестре моей. А мы остались. Что поделать?

«Виллис» резко свернул, и Люба увидела странную колонну людей. Полосатые робы, бритые затылки. В машину проник запах немытых тел и горелой земли. А вот и конвоиры с овчарками.

Люба вжалась в сиденье, хотя люди брели молча. И смотрели себе под ноги, в пыль майской дороги.

— У нас тут пересыльная тюрьма, — пояснил Леонид, заметив ее испуганный взгляд, — вон их управление. А там бараки. У станции еще психушка для них есть. Но мы туда не поедем. Вам ведь на аэродром?

— Да.

Вскоре Люба увидела широкую ровную улицу. И небо над ней показалось таким чистым, огромным, прозрачным. Продутым майским ветром.

На бетонном поле аэродрома — серебристые тени истребителей, похожие на акул. И человек, бегущий прямо к ним — Миша в летном плаще.

Он распахнул дверцу, схватил Любу за руку, притянул к себе, не стесняясь чужих взглядов. А потом повернулся к водителю.

— Спасибо, брат! Выручил! Слушай, а отвези нас в город. В ресторан «Челюскин». Заплачу, сколько скажешь!

— Ну вы даете, — хохотнул Леонид, — туда-сюда катаетесь. Ладно, поехали!

Адъютантов с багажом оставили на Второй речке. Здесь, возле военного аэродрома, стояло и здание управления, и домики для летчиков. Разместятся.

Леонид лихо развернул машину. Летчик и его жена, сцепив пальцы, сидели сзади, а «Виллис» снова летел к бухте.

— Мы его «Челюскиным» не называем, — сообщил Леонид, дымя папиросой на ходу, — мы по-старому говорим — «Версаль». Его еще до революции один купец для своей дочки построил, чтобы она как во Франции жила. Там и кабаре было, и хрусталь, и музыка. Кстати, справа — Амурский залив. Эх, все мое детство на его берегах прошло! А на набережной какая красота! Обязательно туда сходите. Возле стадиона, увидите. Там и кипарисы высоченные стоят. И наверху беседки каменные, полукруглые с колоннами.

Люба с мужем смотрели через окно на залив. Вода сейчас была свинцовой, а горизонт дрожал в мареве.

Наконец, машина остановилась у ресторана. Здание с лепниной, с колоннами, с огромными окнами. Казалось, оно пахнет историей и старыми деньгами.

Михаил помог Любе выйти. И, уже стоя на крыльце, она вдруг порывисто обернулась и сказала Леониду, задумчиво глядящему им вслед: