Страница 56 из 85
— Да кто их лечить-то будет? Ждем санитарный поезд — а им и принять некуда. Ненормальные и вовсе никому не сдались. Раненых девать некуда.
Дежурная вдруг вытянула шею, беспокойно глянула в окно:
— Что это у вас там? Вроде переполох…
Надя резко повернулась.
— Ой, побегу я! Что-то неладное.
— Бумаги-то возьми!
У поезда и впрямь бесновались незнакомые солдаты. Один даже навел винтовку на Моисеевну.
— Слышь, дура! — орал он. — Я сказал, прямо сейчас поедешь!
С виду буяны выглядели вполне прилично — чисто выстиранные гимнастерки, до блеска начищенные сапоги. У каждого за плечами туго набитый мешок. И откуда вывалились?
— Ребята, мест нет, — просительно сложив ладони, увещевала их Зина-проводница, — вагоны все переполнены. Ну правда, под завязку! Ну, что ты будешь делать?
— Ничего, на крыше доедем! — рявкнул один. — Не баре! Мы вон Берлин взяли! А тут что?
Он первый закинул мешок наверх, полез по перекладинам. Остальные двинулись за ним.
— Тебе уголь выписали? — тихо спросила Моисеевна у Нади.
— Да.
— Грузим и едем. Быстро, — она опасливо подняла глаза на крышу.
Впрочем, новенькие были заняты устройством и не обращали на начальницу поезда никакого внимания.
Наконец поезд выдохнул клубы белого пара, зарычал. Станция Селенга медленно поплыла назад. В этот момент уровень воды в стекле котла резко качнулся. Надя, напряженно смотревшая за приборами, приоткрыла клапан, пуская в раскаленные недра живительную струю воды. Теперь главное было смотреть на манометр — не допустить перебора или недобора. В эти минуты она даже дышала в такт котлу.
И вдруг сверху послышались грубые крики. В самом поезде — беготня и странные звуки, похожие на истерику.
— Иди глянь, — не оборачиваясь, сказала машинист Кондратьева.
Надя метнулась в первый вагон. А там все сгрудились около распахнутых дверей и окон. Ядовитые ухмылки бродили по лицам. Кто-то откровенно посмеивался, кто-то отпускал сальные шуточки. С крыши летела брань и улюлюканье:
— Разгонись да не убейся!
— Давай-давай, может, похудеешь!
За вагоном бежала толпа деревенских женщин. Платки сбились набок, серые халаты, душегрейки нараспашку.
— Гриша, вернись! — кричала молоденькая краснолицая селянка.
— Степочка, ты же там замерзнешь! — чуть не плакала женщина постарше.
— Ты куда, мой милый? — голосила полная тетка, задыхаясь от бега.
— А нечего нас работать заставлять! — заревел кто-то с крыши.
Та, что бежала последней, вдруг переменилась в лице:
— Да как же не работать? Тебе трудодни-то нужны?
— А зачем? Я победитель! Военный! И нечего на мне ездить!
— Да! — заволновались мужики в вагоне. — Они отдых заслужили! Еще чего — работать! Придумали тоже! А если опять война, а?
Поезд начал набирать ход. Женщины бежали все медленнее. Одна споткнулась, упала, вскочила и снова побежала. Другая рвала на себе платок.
— Бабоньки! — бегущая толпа вдруг разом повернулась к той самой, последней. — Да это ж она, председательша, во всем виновата!
Последнее, что увидели пассажиры — как женщины надвигаются на виновницу разлуки с солдатами. И та бежит, но уже не за поездом, а от своих.
Надя закусила губу и отвернулась.
Она поспешила в будку машиниста — следить за манометром и помогать Кондратьевой переключать рычаги. Пока не пройдены первые три версты, они с ней полностью погружены в управление. Потому что одно неверное движение, и состав может попятиться назад, лечь на бок, застыть на подъеме. А за это, как говорится, по законам военного времени…
— Чего было? — не отрываясь от дороги, поинтересовалась Кондратьева.
— Да… — Надя коротко рассказала.
— Да уж, тяжело им придется, — хмыкнула Кондратьева, — работы сейчас непочатый край.
— Привыкнут со временем.
— Привыкнут. Только прежними уже не станут. Знаешь, я в детстве думала, что все люди — люди. А тут, как насмотрелась на их выкрутасы… какие они на самом деле жестокие.
— Нин, да они не всегда же такими были, — возразила Надя.
— Да, на войне по-другому не выживешь, — прищурилась машинист, вглядываясь в полотно.
— Мне тут один объяснил: если бы люди такими не стали — не победили бы. Помнишь парнишку в Свердловске? Он еще украл что-то у Моисеевны?
— А, помню, — отозвалась Кондратьева, — Моисеевна тогда так ругалась! А солдаты проснулись, взяли вора за шкирку и прямо на ходу из поезда выбросили. И опять спать легли, как ни в чем не бывало.
— Ой, у меня тогда волосы дыбом встали, — призналась Надя. — Вот тогда мне и сказал один из них: «Другие люди бы не победили».
На станции Карымская их паровоз, украшенный портретом вождя и красными флагами, встречала целая восторженная толпа, преимущественно из женщин.
Солдаты оживились, многие перед выходом прихорашивались — где форму поправят, где сапоги почистят.
Из репродукторов полилась бодрая мелодия «Прощания Славянки». Бойцов обнимали, дарили цветы, благодарили за Победу. Приглашенные фотографы щелкали счастливую встречу не переставая.
— Моя ты красотулечка! — растрогался одноглазый солдат из пятого вагона, когда одна из встречающих вручила ему небольшой подарок. — Давай и с тобой сфотографируемся на карточку!
— Давайте, — радостно улыбнулась девушка, — а потом милости просим к нам в гости!
— Ой, да мы бы с удовольствием, — загалдели солдаты, — только бы от поезда не отстать!
— Мы здесь несколько часов стоим, успеете, — сказала Надя, проходя мимо.
— Добро! — радостно блеснул на нее уцелевшим глазом солдат. Он уже позабыл, что когда-то обозвал белокурую девушку «немкой».
Назад к поезду она решила пройти другим путем, через последний вагон, чтобы не протискиваться сквозь толпу. Многие ушли в гости к местным. Но многие остались здесь — отплясывали, играли на гармошке. Кто-то уже принял самогонки, принесенной встречающими. Кто-то до кого-то уже пытался докопаться — вот-вот начнут кулаками махать.
Эх, сейчас бы надеть новое яркое платье, да нацепить блестящие бусы на шею, туфельки на каблуках. Да побежать на танцы в парк или клуб, как до войны было. И чтобы крутили «Рио-Риту» или «Я возвращаю Ваш портрет». Но на ней военная форма, которая уже не отстирывается от угольной пыли. Кирзовые сапоги не по размеру. И вечное напряжение во всем теле.
У последнего вагона Надя споткнулась. Буквально — зацепилась сапогом за рельс, едва не упала.
Потому что увидела руки.