Кадры из прошлого

Глава 19

Семнадцатая серия. «Надя»

Транссибирская магистраль, май 1945 года

Надя не заметила, как задремала, прислонившись к холодной стене в кондукторской будке. И снова ей снились Романовские луга в Ивановке — просторные, до самого бездонного неба. Желтые пушистые одуванчики. Подружки плетут венки, пытаются и ей на голову водрузить. Но Надя со смехом уворачивается, бежит к лошадкам. А рядом с лошадками стоит папа — молодой, красивый, добрый. Надя уже подпрыгивает на бегу, хочет крикнуть…

— Курилова! Надежда! — хриплый голос разорвал тишину, как гнилую тряпку.

Надя вздрогнула, открыла глаза. Стальной иглой пульсировало в виске. Перед ней стояла Моисеевна — высокая, худая, вечно хмурая начальница поезда. И трясла за плечо.

— На станции Селенга есть выходящие?

— Нет, — Надя еще не проснулась до конца.

— М-да, — Моисеевна скрипнула сапогами, — вода в баках кончилась. И угля мало.

— Остановимся?

— Остановимся. Ненадолго.

Сапоги скрипнули снова, и начальница ушла. Надя тяжело вздохнула, на секунду зажмурилась. Поспать теперь не удастся. Она быстро ополоснула лицо из ковшика — вода теплая, пахнет железом, — и посмотрела в окно.

Эшелон — один из многих, привозивших солдат с фронта после великой Победы, — медленно тянулся по всей Транссибирской магистрали. Прямо как в песне: «От Москвы до самых до окраин».

Почти на каждой станции победителей встречали шумные толпы людей — с цветами, улыбками, слезами. Приходили руководители городов, журналисты, фотографы. Гремели из репродукторов марши и песни — про «Катюшу», про синенький скромный платочек, про артиллеристов, которым «Сталин дал приказ». И люди веселились, пели, плясали.

И никто не задумывался, каких трудов стоило отряду молоденьких девушек, вчерашних студенток железнодорожного техникума, вести состав. Наде иногда казалось, что никто на свете не перекидал столько угля в паровозную топку, сколько она. Въевшиеся черные угольные точки, наверное, никогда уже не отмоются. Мозоли и волдыри на когда-то нежных девичьих руках уже никогда не сойдут.

А их необычные пассажиры? Основная масса солдат-победителей — веселые балагуры, которые играли на трофейных гармошках, спокойно ели, курили, спали. Как праздника, ждали прибытия домой и встречи с родными. Но были и люди, сломавшиеся в огненном аду передовой. Хорошо, если сразу видно искалеченного душой безумца. Но встречались и такие, кто с виду вроде нормальный, а потом как выкинет коленце!

Однажды, где-то в районе Тулы, одноглазый солдат из пятого вагона принял Надю за немку. Да-да, так и заорал, показывая на нее пальцем:

— Немка, держи ее!

Беднягу успокоили его же товарищи, но Надю долго трясло, обдавая жарким ужасом. Ну да, она красивая белокурая девушка, да еще наполовину полька. Но не немка же! Трясущимися руками она тогда вшила себе в манжету осколок от эмалированной кружки. Глупость, конечно. Кого она им зарежет? Но с этим незаметным оружием дышать стало легче. Морально она теперь чувствовала себя куда увереннее и защищеннее. Ведь на весь эшелон — всего один патруль: офицер и с ним двое солдат.

Поезд уже начал с шипением замедлять ход. В темноте смутно вырисовывались силуэты деревьев. Потом показались огни станции, отражаясь на мокрой после ночного дождя платформе. И, конечно, в серой дымке маячила одинокая потерянная фигура. Очередной солдат, потерявший рассудок.

Сколько Надя уже перевидала этих фигур за время пути, пока они везут с фронта искалеченных душой и телом! Кто-то без ног ездит на тележке и побирается среди пассажиров. Кто-то просто бродит вокруг станций, выкрикивая что-то несуразное. Встречались и здоровые. Чего бродишь? Езжай домой, война закончилась. Но нет, человек вбил себе в голову, что домой нельзя. Почему нельзя, непонятно. Чудно устроен человек.

Сколько она будет все это помнить? Переживать и жалеть несчастных людей, угодивших в страшные жернова войны? Да всю жизнь, наверное. Но она никогда никому об этом не расскажет.

А кто-то смог сохранить разум, и вроде бы совершенно здоров. Но вдруг начинается что-то страшное. То сердце взбунтуется, то желудок взорвется, то ноги отнимутся. Пока воевали, организм держался. Как только напряжение войны ушло, — все, пиши пропало.

Однажды стало трудно дышать молодому парню. Пока доехали до ближайшей станции, он уже скончался. Передали тело лишь для того, чтобы похоронить.

И сколько таких случаев по пути — не счесть. И сколько таких могилок останется по дороге? А сколько родственников будут их разыскивать долгие годы после войны?

Паровозный гудок затих где-то в начале состава. Поезд дернулся и встал, как вкопанный. Надя, не мешкая, поспешила на перрон. Зина-проводница едва успела закрепить распахнутые двери — вся громкоголосая публика уже вывалилась из вагона. Шум не утихал никогда. Почти круглосуточно — песни под гармошку, пляски. А иногда и пьяный разгул, временами переходящий в драки.

Бедная эта Зина, из числа вольнонаемных, с самого начала решила одеться мальчиком. Мол, чтобы солдатня не приставала. Коротко стриглась, щеголяла в мужских брюках. Но разве в переполненном поезде возможно что-то от кого-то скрыть?

— Зинка, мать твою, — орали на нее неугомонные пассажиры, — где вода?

Та, не оглядываясь, уже бежала к ветхому деревянному зданию — договариваться.

На станции Надя показала дежурной удостоверение помощника машиниста.

— Эх, — не удержалась от вздоха пожилая сгорбленная женщина, — война! Девчонки поезда водят.

— А что делать, — пожала плечами девушка, — мужики все на фронте были. Сейчас вот по домам их развезем, и будет, как раньше.

— Да много ли их там осталось? — дежурная с сомнением поджала губы. — А те, что остались, прежними уж не станут. Вон, в нашей деревне! Ты бы видела, что творят!

— В вашу деревню уже вернулись? — Надя подалась вперед.

— Да кого там? — дежурная аккуратно выводила буквы в накладной на уголь. — Не наши ж вернулись. Чужие какие-то. То ли из Хабаровска, то ли еще откуда. Отстали от поезда, а наши бабы их приютили. А они на шею сели и ноги свесили. Пьют, как лошади. Делать ничего не хотят, только баб менять. Сегодня у одной поживет, завтра у другой, представляешь? Бабы тоже заполошные стали, ага. Грызутся друг с дружкой.

— У нас в поезде тоже чудят, — тихо сказала Надя, — да и в других составах. Люди спать не могут! Только заснут и тут же с криками просыпаются.

— Ох-х! — просипела женщина, шлепая печати на бумаги. — Лечить их надо, соколиков.