Кадры из прошлого

А там опять передавали выступление товарища Молотова из Москвы. Потом пошли репортажи с антивоенных митингов, шедших по всей стране. Указы об объявлении военного положения. И камнем на душу упал указ о мобилизации:

— Мужчины 1905–1918 годов рождения должны отправиться в военкоматы по месту жительства.

Ведь это значит, что ее муж пойдет на фронт в первых рядах! Может, уже завтра! Завтра! А если и правда завтра?

Зоя закрыла рукой лицо и сидела, раскачиваясь на стуле. Что же будет? Может, все еще обойдется? Говорят же, первые атаки отбили, значит, и другие отобьют. Может, все еще хорошо будет. Ее родители пережили же как-то Гражданскую. Отец воевал, и мама его дождалась. Да, но какие ужасы они про это рассказывали! Сколько людей тогда погибло! А предводителя красных партизан Сергея Лазо и вовсе сожгли в паровозной топке.

Вдруг Зоя встрепенулась. А ведь надо, наверное, сделать какие-то запасы! Война началась! Снабжение теперь плохое будет. Надо бы набрать продуктов и чего-нибудь аптечного. С Мирой на руках она немедленно выскочила из дома и поспешила к ближайшему магазину.

Навстречу ей шла какая-то взлохмаченная раздраженная женщина.

— Уж и купить нельзя! — в сердцах повторяла незнакомка.

— Извините, — окликнула ее Зоя, — что купить нельзя?

— Ничего! — зло отчеканила женщина, остановившись и пронзая ее паническим взглядом. — Магазины закрыли, представляете? Якобы из-за воздушной тревоги! А где эта тревога, ну где? Ни одного самолета в небе!

Обе женщины интуитивно подняли головы. Абсолютно чистое голубое небо. И вдруг Зоя увидела вдалеке черную точку. Эта точка увеличивалась на глазах, и через считанные секунды можно было уже разобрать очертания небольшого военного самолета. Гул мотора пронзил воздух.

Женщина заорала, люди вокруг кинулись кто куда. Зоя рванула назад в дом, захлопнула за собой дверь. Ее трясло как никогда в жизни. Гул между тем приближался, и, казалось, дом заходил ходуном.

Несколько томительных минут — и гул начал стихать, по-видимому, самолет пролетел мимо. И вдруг откуда-то издалека донесся страшный грохот. Зою качнуло вместе с домом, с потолка ей на голову посыпалась штукатурка.

— Боже мой, Боже мой, спаси и сохрани! — прижимала Зоя к груди плачущую дочь. И пыталась креститься. Она, ярая комсомолка и любительница коммунистических собраний!

Она поверить не могла в происходящее. Неужели все это происходит на самом деле, всерьез? Неужели и на ее долю выпало такое ужасное испытание — война?

Ближе к вечеру, когда девушка начала потихоньку приходить в себя, вернулись со своих собраний Арон и его родители.

— А я тебе говорю, тикать надо! — кипятился свекор. — Ты же знаешь, как фашисты ненавидят евреев! Что, если они уже через несколько дней здесь будут? А они будут! Или ты веришь в сказки, что их отбросят?

Арон подавленно молчал, растерянно вглядывался в лица родных.

— С нашего депо пятьдесят человек уходят добровольцами, — наконец, сказал он, — а я так и так завтра должен идти.

Арон скользнул виноватым взглядом в сторону Зои, а у нее вырвался тяжелый вздох.

— Ну, а я что говорю? — продолжал настаивать его отец. — Ты просто обязан отправить свою семью в эвакуацию. Неужели тебе, железнодорожнику, откажут в выдаче билетов?

— Арон, иди сейчас же и бери билеты на поезд, — поддержала мать, — сейчас же! Незачем думать, что все обойдется. Я слышала, сегодня на площадь Свободы приехало много автомобилей с беженцами. Все грязные, в рваной одежде, с полоумными взглядами. Говорят, сбежали из приграничных городов. Вот так!

— А у нас над домом самолет пролетал, — вымолвила Зоя, — так страшно было. А потом где-то бомбу сбросил, но даже здесь было слышно. А еще магазины закрыли, ничего купить теперь нельзя.

— Вот-вот. А что будет завтра? — Абрам выразительно посмотрел на сына. — А я тебе скажу! Первым делом они разбомбят пути, и тогда отсюда уже не выберешься! Закроют магазины, перестанет работать электричество и водоснабжение. А потом они повесят всех евреев, и нас в том числе!

Арон, не говоря ни слова, выскочил из дома. Вернулся с билетами на поезд, идущий в глубокий тыл, на Дальний Восток.

— Ну, предположим, на Дальний Восток нам не надо, — Абрам деловито осмотрел билетные карточки, — мы выйдем в Перми, там мои хорошие знакомые проживают.

— А мы с Мирой поедем на Дальний Восток, — сказала тихо Зоя, — к моим родным.

Она с тоской подняла глаза на Арона. Пронзительные голубые глаза встретились с печальными задумчивыми карими. В обоих взглядах читалась такая любовь — до отчаяния! Неужели им предстоит расстаться? И не когда-нибудь, а прямо сейчас, сию минуту?

— Во сколько отходит поезд? — Абрам всматривался в карточки сквозь очки. — В девять вечера. Пойдет! Меньше внимания привлечем. Тихо-мирно сядем и уедем.

— Подождите, — дрогнул голос свекрови, — наверное, надо предупредить друзей? Предложить им тоже уехать?

— Посеем панику, — возразил свекор, — весь город рванет, а мы виноваты останемся. Да и зачем говорить? Знаешь, дорогая, среди наших знакомых дураков нет. Сами додумаются. Сами спасутся.

Как же он оказался прав! Приехав к девяти вечера на вокзал, члены семейства попали в такую давку, какой никогда в жизни не видели! Казалось, весь город сюда сбежался. Люди со всех сторон осаждали поезд. Толпа пыталась вломиться внутрь вагонов, но охранники и проводники пускали только по билетам. Самые безрассудные обходили вагоны и пытались забраться через окна с другой стороны. Но с ругательствами вынуждены были отступить — окна оказались закрытыми наглухо изнутри.

Гомон, крики, еврейские маты, паровозные свистки вселяли безотчетный страх и беспокойство.

Арон — высокий, здоровый, — еле как проторил дорогу для беременной жены с дочерью и родителей. Помог Зое и Мире забраться по ступенькам в вагон, нашел их места, устроил вещи. Сел рядом с женой, обнял ее.

Зоя повернулась, и их глаза снова сошлись в долгой беседе без слов. Все, что хотели сказать друг другу, они прекрасно поняли.

Неужели им предстоит расстаться? И не когда-нибудь, а прямо сейчас, сию минуту?

— Ты когда в военкомат пойдешь, завтра? — спросил Абрам.

— Да, утром сбегаю в депо, все объясню. Хотя чего там объяснять? Скажу, мол, ухожу на фронт. А потом в военкомат.

— Сынок, береги себя! — всхлипнула свекровь. — Один ты у нас!

Засновали по вагону проводники, выкрикивая, будто смертный приговор, — слова, от которых трудно стало дышать: