Страница 31 из 85
Глава 11
Девятая серия. «Прощание с Ивановкой»
Февраль 1937 года
Низкое небо — ровного, белесого цвета, — тяжело легло на потемневшие крыши изб и кроны тополей. Воздух, сырой и колючий, въедливо пробирался под душегрейку, морозил до костей.
По утрамбованному до каменной твердости серому снегу, навстречу Наталье бежали гурьбой румяные соседские девчушки в ватных фуфайках, ярких платках, сбитых набок ушанках. Они заразительно хохотали и притоптывали в такт, напевая песню из нового лучезарного фильма:
— Тюх-тюх-тюх-тюх! Разгорелся наш утюх!
Молодая звонкая жизнь, чья-то новая юность не признавала хмурого неба, все им казалось веселым и радостным.
Но Наталья и не слышала — ни их, ни дикторского голоса из репродуктора на столбе. В голове молотком стучала одна мысль: «Как там Тимофей? Что с ним теперь будет?». И все мысли ее были такими же мрачными и тяжелыми, как этот день. Душа который уж день до краев наполнена неизбывной тревогой.
Она обогнула озеро и вышла на улицу Партизанскую, стремительно шагая к большой усадьбе с многочисленными хозяйственными постройками.
Вера открыла дверь, и Наталья бросилась в объятия сестры, содрогаясь от безутешных рыданий.
— Да что ж ты все ревешь-то? Я сама сейчас заплачу, — Вера успокаивающе похлопала ее по плечу. — Проходи, проходи. Давай я тебя накормлю, с собой дам еды. Как там ребятишки-то?
— Да ребятишки слава Богу, не болеют, — Наталья села за стол, взяла чашку с горячим чаем. Взглянула на свои руки — замерзшие, красные, с потрескавшейся кожей. Как же быстро они огрубели! А ей и тридцати четырех еще нет.
Поймав ее взгляд, Вера ласково погладила младшую сестренку по голове.
— Не грусти, все хорошо будет. Что там твой Тимофей, что слышно?
— Сидит, — судорожно вздохнула Наталья, — пока новостей никаких.
— Странно, что его так долго держат. Сейчас дела быстро делаются, сегодня приговорили, завтра…
Она осеклась, наткнувшись на затравленный сестринский взгляд.
— Прокурор новый из Москвы приехал, — объяснила Наталья, — вот и задержка вышла, пока его ждали. Прежнего вроде как самого посадили.
— Ох, и времена настали, — покачала головой Вера, — все уже сидят, и прокуроры в том числе!
— Тише ты, — поднесла палец к губам Наталья и огляделась, — никого дома нет?
— Нет.
— Главное, чтобы новый прокурор не расценил дело как политическое. А то по политическому, — Наталья всхлипнула, — расстрелять могут.
Вера сокрушенно взглянула на сестру и села на стул напротив.
— Радуйся, что тройкой не засудили. Там вообще, говорят, трое начальников приговор выносят. Без всякого суда причем. Просто собрались, решили, протокол подписали и все! Все! И почти все их приговоры — расстрельные. А тут хоть прокурор! Стало быть, суд будет, как положено. Хотя что толку, сейчас любая мелочь идет под политическую, — подняла она сочувствующий взгляд, — за колоски и то расстреливают. За отказ вступать в колхоз расстреливают. А тут целая корова! Такой урон колхозу! Вредительство! А вредительство, сама понимаешь…
Наталья тяжело вздохнула, собираясь с духом. Просить ей всегда было трудно, однако, сейчас другого выбора нет. Нет!
— Вера, так я о чем и хотела у тебя спросить, — начала она, словно прыгая в ледяной омут, — Бричеев говорит, урон колхозу нужно возместить. И тогда либо дело закроют… ну, это в лучшем случае. Либо осудят, но хотя бы не расстреляют. У меня есть немного денег, но их ведь не хватит. Корова, оказывается, еще и породистой была. Самое малое — тысячу рублей надо. У кого просить? У всех ведь дети, свои заботы.
— А я-то чем могу помочь? У меня откуда такие деньги? — округлила глаза сестра. — Ты же знаешь, я с Гражданской войны вдовствую. Как мужа моего белочехи убили на станции, так и нет кормильца. Много ли я сама заработаю? А у детей свои семьи, нет у них лишнего.
— Да знаю я, — Наталья от смущения опустила голову, — но у тебя же остались драгоценности от родителей…
Вера резко отпрянула. Покраснев, как алые знамена за окнами, она вскочила со стула.
— Натазя, пойми меня правильно, — заговорила она твердым, не терпящим возражений, голосом, — я не могу отдать тебе эти драгоценности! Пойми меня правильно — я не могу нарушить волю наших покойных родителей! Они так захотели, понимаешь? Не я! И не нам с тобой нарушать их наказы. Ты ведь тоже не особо о них думала! Ты хоть знаешь, сколько им пришлось глазами хлопать перед Нежинскими? У них ведь договоренность с ними была, что ты пойдешь за Станислава. Но нет же — ты хвостом вильнула и убежала к своему Тимофею. И ни стыда, ни совести! И ведь знала прекрасно, что лишат наследства, отец предупреждал!
— Да знала, знала, — простонала Наталья, прикрывая глаза от обиды и унижения, — но я же не деревянная чурка, понимаешь? Я выбрала Тимофея, да! И не жалею об этом ни капельки!
— Ну и зря! — выпалила сестра. — А со Станиславом по сей день бы горя не знала!
— Но и счастлива бы не была, — вздохнула Наталья, рассматривая свои руки.
— А чем не счастье быть женой директора школы? Фу ты, непутевая! Тебе родители правильно все говорили. Послушалась бы — сейчас бы на мягких перинах каталась и конфетами объедалась. Вон, Станиславу прямо на дом родители учеников мешки приносят, и все у него есть! По селу на велосипеде катается, в город на автомобиле ездит. Неглупый парень, понимаешь? Даже при новой власти в струю попал, не растерялся. И ты могла бы рядом с ним фифой разнаряженной ходить. Неужели не пожалела ни разу?
— Нет, — отрезала Наталья, — ни разу. Ладно, пойду я, дома дети ждут.
У горла ее что-то предательски булькнуло, вызвав спазм рыданий. Как она посмотрит детям в глаза, что им скажет? Где их батька, когда он домой вернется? И почему, сколько печь не топи, а в доме холодно и пусто?
В небольшом прокуренном кабинете с окрашенными стенами сидел Михаил Яковлевич Асев — новый прокурор Амурской области. Массивный деревянный стол с суконным покрытием весь был завален делами. И первоочередная задача этого худого невысокого человека в костюме и круглых очках была в том, чтобы как можно скорее все эти дела разгрести. И он с самого утра развязывал тесемки, просматривал бумаги. Доносы, протоколы, докладные.
Очередное дело. Шофер колхоза «Новая заря» Тимофей Иванович Курилов, тридцати пяти лет от роду, наехал на колхозную корову. Да, — Михаил Яковлевич поскреб затылок, — провинность серьезная, за такое по головке не погладят.
Просмотрев бумаги, он вышел в приемную.