Страница 9 из 62
Глава 4
ПЕРВЫЙ ДЕНЬ
'Клятва — это не звук.
Это узел, который затягивается в крови'.
— Книга Шести Дворов, О Законах Подхолмья
ЛИРЕЛЬ
Меня будят задолго до рассвета.
Понимаю это не по свету — его здесь нет, — а по телу. Холод становится другим. Он больше не просто окружает, он давит, заставляет мышцы напрягаться, а дыхание сбиваться. Лежать невозможно.
Я открываю глаза и некоторое время просто смотрю в потолок, собирая себя по частям. Плечи ноют так, будто по ним прошлись тупым ножом. Запястья пульсируют, кожа под металлом чувствительная, почти горячая.
Сажусь. Голова кружится, но я удерживаюсь.
Дверь открыта.
Кассиан стоит в проеме, словно и не уходил. Такой же собранный, холодный, будто ночь для него — формальность. Он не смотрит на меня сразу, его взгляд направлен куда-то поверх моей головы.
— Вставай, — говорит он. — Ты опоздала.
— Куда? — спрашиваю я хрипло.
Он переводит взгляд на меня.
— Везде.
Я встаю. Медленно. Ноги дрожат, но я не позволяю себе опереться на стену. Переодется мне никто не дает, иду в чем спала.
Мы шагаем долго. Все ниже и ниже. Чем дальше, тем темнее становится лед под ногами, тем плотнее воздух. Здесь нет украшений, только голые переходы, широкие пролеты, холод.
— Куда мы идем? — спрашиваю я наконец.
— Туда, где нельзя притворяться, — отвечает он. — И где никто не станет тебя жалеть.
Мы выходим на широкую площадку. Открытое пространство без стен, только ледяной пол и пустота вокруг. Холод здесь резче, чем в жилых залах.
— Это тренировочный круг, — говорит Кассиан, когда мы выходим на ледяную площадку. Его голос звучит ровно, почти буднично, будто речь идет не о месте, где людей ломают, а о зале для разминки. — Здесь становится ясно, кто ты на самом деле.
Я смотрю на гладкий, темный лед под ногами, на пустоту вокруг, на то, как воздух здесь кажется плотнее, тяжелее. Не похоже на место, где дают второй шанс.
— А если я не справлюсь? — спрашиваю я, хотя ответ почти очевиден.
Он переводит на меня взгляд. В нем нет насмешки, только холодная честность.
— Тогда ты подтвердишь худшие ожидания, — произносит он спокойно. — И перестанешь быть тем, с чем нужно разбираться.
Это даже не угроза. Просто порядок вещей.
Я сглатываю, чувствуя, как под кожей начинает просыпаться тревожное, упрямое тепло. В этом месте никто не спрашивает, готов ли ты. Здесь выясняют, выдержишь ли.
Туман по краю круга сгущается плотнее, стелется по льду, и из него выходят двое.
Фэйри.
Волосы темные, как мокрый обсидиан, гладкие, собранные назад, чтобы не мешали движению. Кожа бледная, почти прозрачная, и под ней, если присмотреться, проступают тонкие серебристые нити — будто ледяные жилы, медленно пульсирующие холодным светом. Их лица безупречны, слишком правильные, лишенные мягкости. Ни брони, ни оружия. Только длинные пальцы с узкими ногтями, острыми, как свежий иней на стекле.
От них тянет морозом. Настоящим. Воздух вокруг них чуть темнеет, становится суше, холоднее, будто сама Зима держит их на поводке.
Их глаза — темные, почти черные, но в глубине проскальзывает бледно-голубой отблеск, как лед под тонким слоем снега. В этих глазах нет злобы. Есть внимание хищника, который уже знает, что добыча не уйдет.
Я понимаю это слишком ясно.
Они не выглядят агрессивными. Они выглядят терпеливыми.
— Они будут причинять боль, — спокойно говорит Кассиан, стоя у края круга, как судья, а не участник. — Не для наказания.
Конечно. У Зимнего Двора все подчинено цели.
— Для понимания.
— Чего? — спрашиваю я, хотя ответ уже оседает где-то под ребрами.
Он не отводит взгляда.
— Твоих границ.
Один из фэйри делает шаг вперед, и лед под его ногой покрывается тонкой паутинкой трещин, которые тут же затягиваются инеем. Его движение плавное, бесшумное, как скольжение тени по снегу. Он смотрит на меня без эмоций — не как на врага и не как на равную.
Как на задачу.
Как на тело, внутри которого нужно найти предел.
И хуже всего то, что Кассиан не вмешивается.
Первый удар быстрый. Я не успеваю среагировать. Воздух выбивает из легких, я сгибаюсь, хватая ртом холод.
— Дыши, — говорит Кассиан. — Пока можешь.
Второй удар приходится по плечу, резкий, точный. Третий — ниже, по ребрам. Не так, чтобы сломать, но достаточно, чтобы дыхание сбилось, а тело перешло в режим паники.
Боль вспыхивает — горячая, пульсирующая. И почти сразу внутри меня что-то откликается.
Дар.
Он не приходит как свет или магия. Он приходит как тяга. Как голод. Боль словно становится нитью, за которую я могу потянуть. Я чувствую ее форму, ее вкус: тупой, тяжелый, металлический. И инстинкт говорит: возьми. Втяни. Переработай.
Я всегда так делаю.
Боль чужая или своя — разницы нет. Я впускаю ее, раскладываю внутри, растворяю, позволяю ей пройти сквозь меня, как вода через фильтр. Она гаснет, меняет температуру, становится тише. Я привыкаю к этому. Это почти успокаивает.
Сейчас дар тянется вперед жадно, нетерпеливо. Он хочет проглотить удар, стереть его, превратить в привычный внутренний жар.
— Не бери, — резко говорит Кассиан. — Слышишь? Не бери.
Я уже на полпути.
Боль почти скользит внутрь, и вместе с ней приходит знакомое облегчение — тонкое, обманчивое.
— Я не знаю, как… — выдыхаю я, потому что «не брать» для меня равносильно «не дышать».
— Знаешь, — его голос холоден и точен. — Ты всю жизнь это делала. Сейчас — наоборот. Не тяни. Не впускай. Оставь ее там, где она возникла.
Оставить.
Не переработать.
Не проглотить.
Я чувствую, как боль пульсирует под кожей, как дар внутри меня дергается, раздраженный, почти злой. Он не понимает отказа. Он хочет работать.
Стискиваю зубы и впервые пытаюсь не заглушить боль. Не размыть ее внутри себя, не растянуть по венам, не превратить в знакомый, управляемый жар.
Я позволяю ей остаться там, где она возникла — в плоти, в ребрах, в плече.
И это оказывается куда больнее, чем сам удары, которые продолжаются. Методично. Без злости. Они бьют не чтобы уничтожить, а чтобы сломать ритм, сбить дыхание, лишить концентрации.
— Смотри на меня, — приказывает Кассиан.
Я поднимаю голову. Он стоит чуть в стороне. Неподвижный. Внимательный.