Страница 10 из 62
— Ты не лечишь, — произносит он. — Ты забираешь боль, разбираешь ее внутри, как алхимик сырье. Но ты тратишь ее впустую. Сжигаешь. — Он задерживает на мне взгляд. — Если научишься не сжигать, а удерживать и выпускать, то станешь оружием.
Смотрю на него сквозь пульс в висках.
— Я просто помогаю людям, — выдыхаю я. Это звучит почти жалко.
— Нет, — он качает головой. — Ты меняешь ее природу. Ты переплавляешь боль. И если однажды научишься не только гасить… а удерживать и направлять — Он делает шаг ближе. Его голос становится тише. — Это перестанет быть милостью. Это станет силой.
Во мне что-то замирает.
Сила.
Слово звучит неправильно. Грязно. Почти запретно.
— Я не хочу силы, — говорю я быстро, слишком быстро. — Я не хочу никому вредить.
Он изучает меня так, будто пытается увидеть, верю ли я сама себе.
И вот тут появляется то, чего я не ожидала. Не желание причинить боль, а любопытство.
Крохотное и опасное.
А что, если он прав?
Что, если все это время я не просто гасила чужие страдания, а уничтожала что-то, что могла бы… использовать?
Мысль пугает меня сильнее, чем удар.
Я резко отвожу взгляд.
— Я не такая, — говорю тише.
— Пока, — спокойно отвечает Кассиан.
И в этом «пока» больше угрозы, чем во всех его приказах.
Он еще несколько секунд смотрит на меня, словно проверяет, сломалась ли трещина внутри или только наметилась.
— Хорошо, — произносит он наконец. — Достаточно.
Слово звучит не как облегчение, а как временное решение.
Темноволосые фэйри отступают так же бесшумно, как появились. Лед под их ногами мгновенно затягивает тонкие трещины, будто ничего и не было. Они исчезают в тумане, оставляя после себя холод и одиночество.
Я не выдерживаю и падаю на колени. Лед обжигает кожу сквозь ткань, но я почти не чувствую холода — все внутри занято другим. Ребра пульсируют, плечо ноет, дар раздраженно дергается под кожей, будто злится на меня за отказ.
— Вставай, — говорит Кассиан.
В его голосе нет мягкости, но нет и равнодушия.
Я поднимаю голову, тяжело дыша.
— Это был только первый круг.
Первый.
Значит, впереди еще.
Я смотрю на него снизу вверх. В его силуэте на фоне холодного света нет ничего утешительного, только контроль и расчет.
— Ты… — голос предательски срывается, но я все равно спрашиваю. — Ты хочешь меня убить?
Вопрос звучит глупо уже в тот момент, когда я его произношу. Если бы хотел я бы уже лежала без сознания или хуже.
— Нет, — отвечает он спокойно. — Я хочу, чтобы ты выжила. — Его взгляд становится жестче. — Разница принципиальная.
Я всматриваюсь в лицо этого бездушного фейри, пытаясь понять, где заканчивается обязанность и начинается что-то личное. Но он не дает мне ничего.
Только цель.
И внезапно я понимаю: для него мое выживание — не акт милосердия. Это проект. Задача. Доказательство.
И если я не справлюсь он не будет колебаться.
Кассиан протягивает мне руку.
Я колеблюсь секунду, но принимаю ее, потому что сегодня я выбрала выжить.
И Зима это запомнит.
КАССИАН
Она должна сломаться.
Я видел это сотни раз — разные лица, разные дворы, одинаковый финал. Полукровки не держатся долго. Они цепляются за боль, потому что она — единственное, что у них всегда было. Они хватаются за нее, как за опору, и тонут.
Лирель не тонет.
Она шатается, ошибается, теряет дыхание, но каждый раз возвращается обратно в себя. Не в магию. Не в дар. В тело. В злость. В упрямое, глупое желание не исчезнуть.
Это хуже, чем истерика.
Я стою на краю круга и слежу за каждым ее движением, за тем, как она сжимает пальцы, как меняется дыхание, как взгляд каждый раз на долю секунды ищет выход — не спасение, а решение.
Она не просит остановиться.
Никто, кто хочет жить, не просит.
Она смотрит на меня так, будто я — последний якорь в этом месте. Не друг. Не защита. Точка отсчета. Если я скажу «достаточно» — она выстоит. Если нет — упадет.
Это неправильно.
Я не должен становиться для нее чем-то большим, чем палач с инструкциями. Я должен быть давлением. Страхом. Функцией.
Но она уже реагирует не на удары.
На мой голос.
И это означает только одно: я вляпался.
Королева дает мне месяц просто так. Месяц — не шанс. Это срок. Или результат, или тело, которое можно разобрать и изучить.
А Верес…
Я сжимаю кулаки, чувствуя, как в памяти всплывает запах Хрустальных Садов — весенний, живой, тот самый, который я выжег из себя двадцать лет назад.
Если Верес получит Лирель, она не умрет сразу.
Он никогда не убивает сразу.
* * *
Я ощущаю его еще до того, как он заговаривает.
Воздух в коридоре меняется, становится плотнее, тише, будто дворец задерживает дыхание. Это всегда происходит рядом с Вересом. Он не приносит с собой ни холода, ни тепла — он приносит ощущение того, что сейчас тебя разберут по частям и не оставят ни одной иллюзии.
— Вершитель, — произносит он у меня за спиной мягким, почти дружелюбным голосом. — Ты выглядишь напряженным.
Я не оборачиваюсь.
— Ты слишком близко, — говорю я.
— Всегда был, — отвечает он с легкой усмешкой.
Он встает рядом. Не касаясь. Верес никогда не касается без необходимости. Его сила — в ожидании.
— Королева довольна, — продолжает он. — Пока. Но ты знаешь, как это бывает. Любопытство быстро перерастает в нетерпение.
— Она под моей ответственностью.
— Именно, — говорит Верес. — И это делает ситуацию… увлекательной.
Я поворачиваюсь к нему.
Верес выглядит безупречно — светлые волосы, спокойное лицо, мягкая улыбка. Таким легко доверяют. Такими удобно прикрываться.
— Ты уже нарушил протокол, — продолжает он. — Допрос без санкции. Физическое воздействие без отчета. Обучение в круге раньше допуска.
— Я делаю свою работу.
— Нет, — мягко возражает Верес. — Ты делаешь то, что считаешь правильным. А это не одно и то же.
Он наклоняется чуть ближе.
— Она интересная, — почти шепотом говорит он. — Железо. Весна. Переработка боли. Такое сочетание редко дается целиком. Обычно по частям.
— Ты ее не получишь.
Верес усмехается.
— Пока. Но месяц — это долго. А ты никогда не был хорош в долгих партиях. Ты действуешь резко. Ломаешь быстро. А тут… — он чуть наклоняет голову, — тут ты учишь.
Это хуже обвинения.