Страница 47 из 62
Мужчина выдыхает. Его плечи опускаются, лицо расслабляется. Он смотрит на свою руку, где под повязкой рана затягивается, и на его лице появляется такое облегчение, что у меня сжимается сердце.
— Один, — говорит Кассиан.
Я перехожу ко второму мужчине. Старая рана, въевшаяся в кости. Я кладу руку ему на плечо, но не для того, чтобы коснуться боли, а чтобы удержать равновесие. Дар тянется сам.
Эта боль другая. Она не резкая, а глубокая, тягучая, как масло, которое разливается по телу, заполняет каждую клетку. Она не кричит. Она ноет. Постоянно, методично, без остановки. Я чувствую, как она входит в меня, и это уже не вспышка, а долгое, тянущее ощущение, будто кто-то медленно сжимает мои кости изнутри.
Меня начинает тошнить. Мир на секунду плывет перед глазами, но я держусь. Дышу. Считаю про себя до десяти, пока боль не уходит из его тела и не оседает во мне.
— Два, — говорит Кассиан.
Он не спрашивает, могу ли я продолжать. Этот фейри смотрит на пластину, что-то записывает, и я вижу, как его пальцы сжимаются сильнее, чем нужно. Но лицо остается спокойным.
Осталась женщина. Последняя. Я подхожу к ней, и она поднимает на меня глаза. В них слезы, но не от боли, а от страха. Она боится не того, что ей сделают. Она боится, что я не смогу ей помочь.
— У меня ребенок, — шепчет она. — Я не хочу умирать.
Я чувствую ее магию. Слабую, почти угасшую, но внутри нее есть другая жизнь. Маленькая искра, которая бьется в такт ее сердцу. Меня это ужасает. Такого я е ожидала. Моя рука ложится на ее живот, и я понимаю, что рана внутри нее — это не проклятье и не клинок. Это что-то, что пожирает ее изнутри. Болезнь. Та, против которой магия бессильна.
— Я попробую, — говорю я.
Дар врывается в нее, как поток, и боль, которую я чувствую, не похожа ни на что из того, что я испытывала раньше. Она живая. Она движется, пульсирует, растет. Я чувствую, как болезнь проникает в мое тело, и вместе с ней приходит отчаяние. Материнское отчаяние женщины, которая боится потерять ребенка.
Я беру все. Не потому что хочу, просто не могу иначе. Потому что она смотрит на меня, и в ее глазах такая надежда, что отказаться было бы преступлением. Боль заполняет меня, и я чувствую, как достигаю предела. Не той границы, где можно остановиться по желанию, а той, за которой начинается тьма.
— Хватит, — слышу я голос Кассиана.
Но я не останавливаюсь. Как и всегда не могу. Дар вышел из-под контроля, он берет и берет, и каждая секунда наполняет меня новой волной агонии. Женщина уже здорова — я чувствую это, ее тело очистилось, — но мои руки все еще лежат на ее животе, и боль продолжает течь в меня, будто прорвало плотину.
— Лирель! — голос Кассиана резкий, как удар хлыста.
Все как всегда. Я снова не могу остановиться.
Он хватает меня за плечи и отрывает от женщины. Мир рушится. Я падаю на колени, меня выворачивает на черный лед, и я слышу свой крик, но не понимаю, что кричу. Тело сводит судорогой, в глазах темнеет, и единственное, что я чувствую — это чужая боль, которая расползается во мне, как кислота, разъедающая сосуд изнутри.
Я не знаю, сколько проходит времени. Минута. Час. Вечность.
Когда я открываю глаза, я лежу на спине, и надо мной склоняется Кассиан. Его лицо бледное, напряженное, и он держит меня за запястье, проверяя пульс. Пальцы у него холодные, но я чувствую под ними биение своей крови.
— Ты снова перешла грань, — говорит он. Голос тихий, но в нем нет злости. Только констатация факта. — Я сказал «хватит». Ты не остановилась.Ты не можешь никак овладеть своим даром. Каждый раз берешь через край.
— Я не могла, — шепчу я. Губы не слушаются, язык тяжелый. — Она бы умерла. Ребенок бы умер.
— Вранье. Ты могла.
Кассиан отпускает мое запястье и встает. Я вижу, как он смотрит на ледяную пластину, где что-то записано. Его пальцы сжимают ее так сильно, что по краям идет трещина.
Я медленно сажусь. Тело дрожит, но боль внутри уже не такая острая. Дар переработал ее, проглотил, утрамбовал куда-то глубоко, оставив только тупую тяжесть. Женщина сидит в углу круга, здоровая, живая, и плачет от облегчения.
— Что теперь? — спрашиваю я.
Кассиан долго смотрит на меня. Потом протягивает руку, чтобы помочь встать. Я беру ее, и он тянет меня на ноги. Мои колени дрожат, но я стою.
— Теперь я знаю, что ты готова умереть за тех, кого не знаешь, — говорит он. — Это не сила, а слабость. Завтра мы будем учиться не брать ни капли.
Он разворачивается и идет к выходу. Я остаюсь стоять в круге, глядя на трех фейри, которых спасла. Первый мужчина уже ушел. Второй стоял у стены, его лицо спокойное, благодарное. Женщина все еще плакала.
Миртл ждала меня у двери. Она не говорит ни слова, просто берет под руку и ведет в мои покои. Я почти не помню дороги, только холод стен и тяжесть в теле, которая с каждым шагом становится легче.
Когда мы заходим в комнату, Миртл помогает мне лечь. Я закрываю глаза и слышу, как она шепчет:
— Вы сделали доброе дело, госпожа. Но здесь за добро не награждают.
Я не отвечаю. Потому что знаю, что она права. И потому что завтра Кассиан будет учить меня не брать боль, а для меня это почти невозможно.