Страница 26 из 62
Его взгляд скользит по моему лицу медленно и внимательно, и я вдруг понимаю, что он наблюдает за мной точно так же, как описывает.
— И чем сильнее ты реагируешь, — добавляет он, — тем интереснее им становится продолжать.
Я чувствую, как внутри снова поднимается раздражение, но вместе с ним приходит и странное напряжение, которое я не сразу могу назвать.
— Ты говоришь так, будто завтра половина двора собирается устроить на меня охоту.
Кассиан некоторое время молчит, потом спокойно отвечает:
— В каком-то смысле.
— Тогда, может быть, ты будешь рядом, чтобы отгонять всех желающих?
На этот раз он действительно усмехается, но очень коротко.
— Нет.
Мне сразу не нравится этот ответ.
— Почему?
— Потому что я не смогу провести весь вечер возле тебя.
Он говорит это так спокойно, что на секунду я даже не понимаю смысл его слов.
— На таких праздниках Совет тоже играет свою роль, — продолжает он. — У меня будут обязанности. Переговоры. Люди, которым нужно напомнить о границах, прежде чем они решат их переступить.
Я медленно опускаюсь на край кровати, чувствуя, как усталость наконец начинает пробиваться сквозь злость.
— То есть в какой-то момент ты просто исчезнешь.
— В какой-то момент — да.
Он делает паузу, а затем добавляет:
— И именно поэтому я пытаюсь объяснить тебе все сейчас.
Я поднимаю на него взгляд.
— Очень обнадеживает.
Кассиан не улыбается.
— Завтра они будут улыбаться тебе, делать комплименты, приглашать танцевать, шептать на ухо вещи, которые при свете дня никто из них не сказал бы вслух. И половина из них будет делать это не потому, что ты им действительно интересна.
Он немного наклоняет голову.
— А потому что им любопытно, где именно проходит твоя граница.
Я чувствую, как сердце начинает биться быстрее, хотя я сама не могу понять, от злости это или от чего-то другого.
— А если им не понравится ответ?
Кассиан смотрит на меня долго, спокойно, словно взвешивая слова.
— Тогда ночь станет сложнее. — Он выпрямляется и делает шаг назад, возвращая между нами прежнюю дистанцию. — И именно поэтому тебе придется быть осторожной.
На секунду в комнате снова становится тихо.
— Потому что завтра, Лирель, — говорит он наконец, — я не смогу все время стоять между тобой и этим двором.
Эти слова повисают в воздухе, тяжелые и окончательные. Кассиан смотрит на меня еще мгновение, потом отводит взгляд и разворачивается к двери.
Я сжимаю пальцы, впиваясь ногтями в ладони. В груди что-то болезненно сжимается — то ли от страха перед завтрашним днем, то ли от того, как спокойно он произнес это «не смогу». Словно я снова остаюсь одна.
— Кассиан.
Он замирает у двери, не оборачиваясь. Рука уже лежит на ручке.
Я не знаю, что хочу сказать. «Не уходи»? «Останься»? «Объясни, почему мне так паршиво»? Вместо этого выходит только тихое:
— Ты прав. Я не понимаю.
Он медленно поворачивает голову. Его лицо кажется вырезанным из льда, только магия под кожей не льдина, а пламя, зажатое в кулак.
— Чего ты не понимаешь? — спрашивает он тихо.
Ноги сами несут меня к нему, хотя разум кричит, что лучше остаться на месте. Останавливаюсь в шаге. Чувствую жар его тела сквозь тонкую ткань рубашки, чувствую, как его магия пульсирует в такт моему участившемуся дыханию.
— Почему ты злишься, — говорю я, глядя ему в глаза. — Не на Сибелу. На меня.
Он молчит долго. Так долго, что я уже почти слышу, как снег за окном ложится на подоконник.
— Потому что ты не боишься, — наконец произносит он. Голос низкий, с хрипотцой, которую я раньше не замечала. — Ты должна бояться. Должа дрожать от одного ее взгляда. А вместо этого стоишь здесь и смотришь на меня так, будто я единственное, что тебя по-настоящему пугает.
Я сглатываю. Он прав. Потому что Сибела — это угроза абстрактная, далекая, почти сказочная. А Кассиан — реальный. Слишком реальный.
— Может, так и есть, — шепчу я.
В ту же секунду его рука сжимает мое запястье. Рывок и я врезаюсь в него, грудью в грудь. Его пальцы впиваются в мою кожу, не больно, но собственнически, жадно.
— Глупая, — выдыхает он мне в губы. — Самая глупая человеческая девчонка из всех, что я встречал.
И целует.
Я ожидаю боли, грубости, наказания. Но сначала только обжигающее, требовательное прикосновение, от которого внутри все переворачивается. Он целует жестко, собственнически, изучающе, будто пробует на вкус, проверяет реакцию. Его язык скользит по моим губам, требуя открыться, и когда я поддаюсь, врывается внутрь, завоевывая, доминируя.
Это не ласка. Это демонстрация. Это предупреждение. Он показывает мне, каково это — быть желанной хищником.
Вместо страха внутри вспыхивает что-то другое.
Горячее. Злое. Непрошеное.
Мой дар откликается на его магию, сплетается с ней в бешеном танце, и я чувствую, как воздух вокруг нас начинает искрить. Кассиан на секунду замирает — видимо, почувствовал то же самое, — но не отстраняется. Наоборот, прижимает меня к стене всем телом, вжимая в лед, и углубляет поцелуй.
И я отвечаю.
Сама не знаю, почему. Может быть, потому что за эти дни он стал единственной реальностью в этом безумном мире. Может, потому что под всей этой ненавистью и холодом чувствую ту же боль, что и у себя внутри. Может, просто потому что устала бояться.
Я вцепляюсь пальцами в его рубашку, притягивая ближе, и целую в ответ с той же жадностью, с той же злостью, с тем же отчаянием.
Он дергается, будто от удара. Отрывается от моих губ на секунду, смотрит ошарашенно, почти зло.
— Ты… что ты делаешь?
— То же, что и ты, — выдыхаю я.
И снова тянусь к нему.
На этот раз поцелуй другой. Горячее. Глубже. Без игры в доминирование — мы оба сходим с ума одновременно. Его руки сжимают мою талию, приподнимают, и я обхватываю его ногами, прижимаясь сильнее. Он вжимает меня в стену, и лед за моей спиной трещит, расходясь паутинкой.
Вокруг нас магия сходит с ума. Холод и жар смешиваются, искрят, плавят воздух. Я ощущаю его желание так же остро, как свое собственное. Твердое, настойчивое, пульсирующее в такт бешеному сердцу.
— Лирель… — выдыхает он мне в шею, и его голос срывается на хрип. — Остановись. Пока я могу…
— Не хочу, — шепчу я, впиваясь пальцами в его волосы.
Он замирает на секунду. Поднимает голову. Смотрит на меня сверху вниз, и в его глазах буря. Ненависть, желание, боль — все перемешалось в ледяное пламя.