Страница 14 из 62
Глава 6
ВТОРОЙ ДЕНЬ
'Запрет не убивает желание.
Он делает его тише. Глубже. Опаснее'.
— Книга Шести Дворов
ЛИРЕЛЬ
Я просыпаюсь за секунду до того, как открывается дверь, и в этом нет ничего удивительного — тело давно уже научилось не доверять тишине, оно помнит, что боль всегда приходит без стука, и просыпаться раньше, чем она войдет, стало таким же естественным, как дышать. Я лежу неподвижно, глядя в потолок, и прислушиваюсь к себе: мышцы ноют глухо и протяжно, будто я не спала всю ночь, а таскала тяжелые мешки, суставы тянет, запястья горят там, где металл касается кожи, и мне кажется, что браслеты живут своей отдельной жизнью, пульсируют в такт чему-то, чего я не слышу, но чувствую всем телом.
И впервые за долгое время я думаю не о том, где я сейчас, а о том, где меня больше нет. Моя комната в общежитии возникает перед глазами так отчетливо, будто я и не уходила оттуда — тесная кровать с продавленным матрасом, который вечно скрипел, если повернуться на другой бок, запах стирального порошка, смешанный с дешевым растворимым кофе, миссис Элмонд, которая всегда просила открыть окно, даже когда на улице минус десять, потому что «так легче дышать», и я открывала, и мы сидели в куртках, пили этот ужасный кофе и говорили ни о чем, и это было нормально. Там боль была понятной, там я всегда знала, где заканчиваюсь я и начинается чужое. Там была граница, пусть тонкая, пусть шаткая, но она была. А здесь я просыпаюсь и не могу найти себя в этом теле, потому что оно каждый день наполняется кем-то другим, чем-то другим, и я уже не помню, каково это — просто лежать и чувствовать только свою усталость, только свою боль, только себя.
Дверь открывается без стука, и входит Кассиан. Он окидывает меня быстрым взглядом, цепким и холодным, и я вижу, как он сканирует меня целиком, проверяет, сколько от меня осталось после вчерашнего, не переломилась ли я за ночь, не рассыпалась ли на части. Мне должно быть неприятно оттого, что меня рассматривают как вещь, но почему-то нет — потому что в его взгляде нет жалости, нет снисхождения, только учет, только факты, и это честно.
— Вставай, — говорит он. — Сегодня будет хуже.
И знаете, я благодарна ему за эту честность. За то, что он не говорит «все будет хорошо», не обещает того, чего не может дать, не пытается подсластить ту горечь, которую мне придется проглотить. Он просто говорит правду, и это единственное, на что я могу опереться в этом месте, где правда вообще ничего не стоит.
Мы снова идем вниз по бесконечным коридорам, и сегодня путь кажется короче, но я знаю, что это обман — просто я перестала смотреть по сторонам, перестала пытаться запомнить повороты и двери, я смотрю внутрь себя, и дорога от этого сжимается, сворачивается в тугой клубок, который ведет только туда, куда мне нужно.
— Ты сказал, что я не целитель, — говорю я, потому что молчание становится слишком тяжелым, и его надо чем-то заполнить. — Тогда чему ты меня учишь? Если не лечить, не спасать — что остается?
Он идет молча так долго, что я уже думаю — не ответит. Но потом слышу его голос, спокойный и ровный, как поверхность воды перед заморозками:
— Контролю. Осознанию. Выбору.
— А если я выберу неправильно? — спрашиваю я, и внутри все замирает, потому что я правда хочу знать ответ. Потому что я всю жизнь выбирала неправильно, если выбирала вообще — чаще просто брала то, что дают, и делала то, что просят, и называла это своим решением.
Он останавливается так резко, что я врезаюсь в него плечом, и поворачивается ко мне, и смотрит так, что внутри все сжимается в маленький тугой комок страха.
— Тогда ты заплатишь, — говорит он. — Как и все здесь.
И мы идем дальше.
Тренировочный круг сегодня выглядит иначе — не холоднее, нет, здесь всегда холодно, здесь сама магия выстужена до предела. Но сегодня он кажется пустым, вычищенным, будто воздух отсосали, оставив только то, что необходимо для работы. И это почему-то страшнее, чем если бы здесь было полно чужих взглядов и шепота.
— Вчера ты терпела, — говорит Кассиан. — Сегодня ты будешь решать.
Он щелкает пальцами, и из тумана начинают выходить фейри. Один, другой, третий — они не приближаются, просто стоят на границе круга, и я чувствую их сразу, как только они появляются, чувствую каждой клеткой, каждым нервом, каждым кусочком себя. Боль у каждого разная: у первого — старая, тянущая, глухая, будто плохо сросшаяся кость, которая ноет к дождю, у второго — резкая, свежая, злая, перемешанная с обидой и злостью на весь мир, у третьего — глубокая, спрятанная, почти забытая, но от этого не менее острая, такая бывает у людей, которые носят в себе потери много лет и уже привыкли к ним, как к лишнему весу.
— Выбери, — говорит Кассиан.
— Кого? — спрашиваю я, хотя уже понимаю ответ, но надеюсь, что ошибаюсь.
— Чью боль ты возьмешь, — он произносит это спокойно, будто речь идет о том, что заказать на ужин. — И сколько.
У меня пересыхает во рту, язык прилипает к небу, и я сглатываю, но это не помогает.
— А остальные? — спрашиваю я, глядя на троих фейри, которые стоят и ждут, и я ощущаю их ожидание так же отчетливо, как их боль. Они знают, что сейчас будет. Они знают, что их могут не выбрать.
— Ты не можешь спасти всех, — говорит Кассиан, и в его голосе нет жестокости, нет насмешки, только констатация факта, от которого мне хочется закрыть уши и закричать. — Запомни это сейчас, здесь, пока у тебя есть время привыкнуть. Здесь это правило выживания.
И это больнее, чем удары, чем чужая боль, чем все, что со мной делали вчера. Потому что выбирать, кого спасать, а кого бросить — это не то, чему меня учили. Меня учили брать все, отдавать все, не делить на своих и чужих, не взвешивать, кто достоин, а кто нет. Миссис Элмонд никогда не спрашивала, сколько я могу взять, она просто протягивала руку, и я брала, сколько могла, и иногда больше, чем могла, и это было правильно.
Я вспоминаю, как держала ее за руку в последний раз, как чувствовала, как боль уходит из нее и входит в меня, и как я не выбирала, сколько взять. Просто брала все, потому что иначе не умела. Потому что никто не учил меня делить, отмерять, оставлять что-то для себя. Потому что быть полезной означало быть пустой внутри, освобождать место для чужого.
— Быстрее, — говорит Кассиан. — Они не будут ждать вечно.