Страница 13 из 62
Ветки хрустят под ногами, острые осколки впиваются в сапоги, воздух становится густым, вязким, его трудно глотать. Я бегу туда, где только что смеялись дети, где жена поправляла лепестки, и внутри все кричит: только не это, только не это, только пусть я успею, пусть я ошибаюсь.
Но я не ошибаюсь.
Я нахожу ее не сразу — она лежит лицом в траве, рука все еще тянется к цветам, но цветов больше нет, только черные обломки и кровь, слишком много крови, она пропитала землю, и трава вокруг не зеленая уже, а темная, липкая.
Я не помню, как поднимаю ее. Не помню, что говорю. Помню только, что она молчит, и это молчание тяжелее любого крика.
Потом я иду искать детей.
Их тела слишком маленькие для такого конца. Это единственное, что я мог тогда думать — они такие маленькие, они не должны так лежать, не должны быть такими тихими, такими холодными, такими пустыми внутри. Сын еще сжимает в кулаке травинку. дочь — я не помню ее лица, я запомнил только бант, бант в волосах, который теперь весь в пыли и крови.
Я падаю на колени прямо в эту грязь, в эту кровь, в эту черную крошку, которая была Хрустальными Садами. Железо, которым пропитано все вокруг, жжет руки, въедается в кожу, но я не чувствую боли. Я вообще ничего не чувствую, кроме пустоты. Огромной, холодной, вымороженной пустоты внутри, куда проваливается все — любовь, надежда, будущее, смысл.
Я не знаю, сколько стою на коленях. Может, минуту. Может, час. Может, вечность.
А потом я поднимаю голову и даю клятву.
Я говорю это вслух, в пустоту, в небо, в ту силу, которая это допустила — неважно, кто услышит, главное, чтобы услышали. Я отдам все. Свою жизнь, свою душу, свою человечность. Я стану любым орудием, любой тварью, любым чудовищем, если мне дадут право найти тех, кто это сделал, и уничтожить их. Без жалости. Без сомнений. Без права на прощение.
Королева услышала, она приняла. И с того дня весна для меня просто перестала существовать.
Я открываю глаза и возвращаюсь в настоящее. Стекло под пальцами холодное, и мысль уже ушла в другую сторону, свернула не туда, зацепилась за другое.
Лирель.
Полукровка с весной в крови. Такая же теплая, живая, настоящая. Та же сила, которую я когда-то не смог защитить. Та же улыбка, от которой внутри что-то екает, хотя я запретил себе чувствовать что-либо двадцать лет назад.
Я закрываю глаза и говорю в пустоту:
— Не повторится.
Сам не знаю, кому это обещаю — ей или себе. Но впервые за долгие годы я правда не понимаю, кого пытаюсь спасти. И от этого внутри становится холодно, хотя, казалось бы, куда уж холоднее.