Страница 12 из 62
Глава 5
НОЧЬ
«Боль — это язык, на котором мир говорит с теми, кого собирается изменить».
— Книга Шести Дворов, О Переработке
ЛИРЕЛЬ
Комната встречает меня не тишиной даже, а глухой вязкой ватой, в которой вдруг начинаешь слышать, как внутри все ломается и заново собирается, и этот хруст отдается прямо в виски.
Кассиан заводит меня за порог, выпускает руку и сразу, без паузы, закрывает дверь, будто сам боится, что сейчас передумает, и этот щелчок замка обрубает все — звуки, воздух, последнюю опору. Я стою посреди пустоты и только через вечность понимаю, что ног подо мной уже нет, я просто сползаю по стене вниз, пока холод пола не впитывается в кожу сквозь платье, и тогда тело наконец догоняет сознание.
Сначала приходит дрожь, мелкая, противная, липкая, которую не остановить никакой силой воли, а следом — боль, не резкая и не яркая, а тупая, разлитая по мышцам и суставам, будто меня долго и методично перетирали изнутри. Запястья горят под металлом, но это такая мелочь по сравнению с тем, что осело глубже, — чужая боль никуда не делась, не растворилась, она просто лежит во мне тяжелым липким комком и давит под ребра, в груди, в висках, и если вдохнуть слишком глубоко, она поднимется вместе с воздухом и захлестнет горло.
Я пытаюсь лечь, но каждое движение отдается вспышкой, и в итоге я так и сижу, уткнувшись лбом в колени, считая вдохи и выдохи, как когда-то учила себя делать во время чужих приступов, и шепчу себе сорванным чужим голосом:
— Дыши, просто дыши.— Только это совсем не помогает.
Меня накрывает резко и без предупреждения. Тело сгибает судорогой, и я едва успеваю перевернуться на бок, прежде чем меня выворачивает на холодный пол. Горло жжет, живот сводит так, что в глазах темнеет. Я хватаю воздух ртом, кашляю, давлюсь, пока все не заканчивается, оставляя после себя слабость и липкий страх.
Я лежу, прижав щеку к полу, и понимаю, что вот он — настоящий откат. Не тот, к которому я привыкла в человеческом мире, а что-то другое, более глубокое, более опасное. Здесь некому будет подать стакан воды и сказать, что все пройдет.
Вот тогда и приходит страх. Не тот, что бьет наотмашь, а тот, что просто садится рядом и начинает шептать, тихо и спокойно, как самую обычную правду: это только первый день, а завтра будет хуже, а месяц — это вообще бесконечность, и ты не выдержишь, ты просто не сможешь это вынести.
Я сжимаю кулаки, и ногти впиваются в ладони — чтобы хоть что-то чувствовать, кроме этого шепота.
— Я выдержу, — говорю вслух, потому что тишина давит сильнее любого крика. — Я выдержу.
Слова звучат неуверенно, но других у меня нет.
Я не слышу шагов. Просто в какой-то момент понимаю, что в комнате больше не одна.
Кассиан стоит у двери, почти растворяясь в темноте. Его лицо трудно разглядеть, но глаза ловят свет и кажутся внимательными, слишком внимательными. Он не приближается сразу, будто дает мне время — или проверяет, смогу ли я подняться сама.
— Встань, — говорит он.
— Я не могу, — честно отвечаю я, не поднимая головы.
Он подходит ближе и смотрит на меня сверху вниз.
— Можешь, — говорит он спокойно. — Просто не хочешь.
Он наклоняется, берет меня за плечи и просто пересаживает на стул, даже не спрашивая. Руки у него холодные, держит крепко, но аккуратно, не делает больно — просто фиксирует, чтобы я не сложилась обратно.
— Ты взяла слишком много, — кивает на мои руки, которые все еще трясутся. — Я говорил.
— Я… — сиплю я. — Я не умею иначе.
Он молчит. Долго, тяжело, и я уже не знаю, куда себя деть под этим взглядом.
— Умеешь, — говорит наконец. — Просто тебя никто не научил вовремя останавливаться.
Мужчина протягивает мне чашку. Я не спрашиваю, что в ней, просто беру обеими руками и пью маленькими глотками. Жидкость горькая, но теплая, и постепенно дрожь становится менее резкой.
— Это не забота, — говорит он. — Это контроль, запомни.
Я киваю. Мне все равно, как это называется.
— Если ты снова перейдешь границу, — говорит он, — я вмешаюсь. Даже если тебе покажется, что я делаю тебе больно.
Я поднимаю на него глаза.
— А если я не остановлюсь?
Он смотрит в ответ, не отводит взгляд.
— Значит, я сам тебя остановлю.
Он уходит так же тихо, как и появился. В комнате снова пусто, но мне все время кажется, что он все еще смотрит.
Я сижу, грею руки о чашку, и вдруг понимаю, что у меня появилась опора. Шаткая, неудобная, совсем не безопасная, но настоящая.
И от этого почему-то становится по-настоящему страшно.
КАССИАН
ХРУСТАЛЬНЫЕ САДЫ
Я не сплю. Стою у окна, смотрю в темноту за стеклом, но сегодня она не приносит покоя. В груди тянет, ноет, свербит — я слишком хорошо знаю этот сигнал, тело помнит раньше, чем голова успевает сообразить.
А потом приходит запах.
Живой, теплый, влажный — весенний. Тот самый, который я пытался выжечь из себя годами, вытравить тренировками, работой, железом и холодом, но он возвращается всегда, когда я не жду.
Я закрываю глаза — и меня нет в этой комнате.
Я снова в Хрустальных Садах.
Теплый воздух обволакивает кожу, мягкая трава пружинит под ногами, свет льется откуда-то сверху, прозрачный, не режущий глаза. Весна в Подхолмье вообще была редкостью, Подхолмье любило сумерки и прохладу, но когда весна все-таки приходила, мы берегли каждый ее день как чудо.
Я слышу смех. Детский, звонкий, заливистый — так смеются, когда совсем не думают ни о чем плохом, когда просто бегут по дорожке, чувствуя траву под босыми пятками, и солнце на плечах, и что вся жизнь впереди.
Я оборачиваюсь и вижу их.
Жена сидит на корточках возле клумбы, пальцами осторожно касается лепестков, что-то поправляет, улыбается чему-то своему. Дети — двое, мальчик и девочка — носятся по дорожке, громко хохоча, падают, поднимаются и бегут дальше, счастливые, живые, настоящие.
И я смотрю на них и думаю: вот оно. Вот для чего все. Вот что я защищаю.
А потом воздух конец.
Я даже не сразу понимаю, что это — крик, чужой, резкий, нечеловеческий, а следом магия, чужая, грубая, ломает воздух так, что он вибрирует и стонет, и Хрустальные Сады вспыхивают — не огнем, нет, холодом и железом, ветви, которые всегда светились изнутри, стекленеют, темнеют, осыпаются черной крошкой.
Запах крови приходит раньше, чем я успеваю понять, что происходит.
Я бегу.