Страница 15 из 62
Я делаю шаг вперед и вдруг чувствую предел — тонкую, дрожащую границу внутри себя, которую я раньше не замечала. Или она появилась только сейчас? Или Кассиан каким-то образом выстроил ее во мне, пока я спала? Я не знаю. Но я понимаю: если я потянусь, как раньше, ко всем сразу, я утону. Не упаду, не потеряю сознание — именно утону, захлебнусь чужой болью, и меня не откачают.
Я смотрю на фейри и выбираю первого.
Тянусь осторожно, как учил Кассиан, не всей собой, а только той частью, где живет это новое чувство границы. Боль входит в меня медленно, тяжело, сопротивляясь — будто не верит, что я действительно готова ее взять, будто проверяет, не обманываю ли. В груди становится плотно, тяжело, дыхание сбивается, колени подгибаются, но я держусь. Я помню: выбрать и взять — это не одно и то же. Можно выбрать и взять немного. Можно выбрать и остановиться.
— Достаточно, — говорит Кассиан.
Я останавливаюсь.
И это почти невозможно — потому что боль осталась, она во мне, она давит, но она не захлестывает, не топит, не ломает. Я стою, и дышу, и чувствую, как внутри борются две силы: та, старая, которая хочет взять все, забрать до капли, освободить этого фейри полностью, и та, новая, которая шепчет: если ты возьмешь все, ты упадешь, и кто тогда поможет остальным?
— Еще, — говорит Кассиан.
Я делаю шаг назад.
— Нет.
Он смотрит на меня долго, изучающе, и я не отвожу взгляд, хотя внутри все дрожит от страха — вдруг я ошиблась, вдруг это неправильно, вдруг здесь не принято отказываться.
— Почему? — спрашивает он.
— Потому что если я возьму еще, я не смогу остановиться, — отвечаю я честно. — И тогда я упаду. И тогда завтра меня не будет. И послезавтра. И никого я больше не спасу.
Тишина висит между нами тяжелая, плотная, как та боль, что я только что взяла.
— Хорошо, — говорит он наконец. — Ты учишься.
И в этот момент накатывает такое острое облегчение, что у меня подкашиваются ноги. Но не от боли, а оттого, что меня не наказали за отказ, не ударили, не назвали слабой.
Но радость длится недолго, потому что в круге появляется Лориэн.
Он выходит из тумана лениво, будто прогуливается по парку, и его улыбка — широкая, сладкая, липкая — делает воздух вокруг тяжелым и противным, как прокисшее молоко. Я сразу чувствую, как напрягся Кассиан, хотя он не двигается, не поворачивается, даже не смотрит в его сторону.
— Какая трогательная сцена, — говорит Лориэн, и его голос стелется по кругу, обволакивает, лезет в уши. — Ты решил дрессировать ее, Кассиан? Или просто боишься, что она сломается раньше времени и Королева останется без игрушки?
Кассиан молчит. Стоит как каменный, и я вижу, как желваки ходят на его скулах.
— Зачем ты пришел? — спрашивает он тихо.
— Зачем? — Лориэн делает шаг ближе, и теперь я ощущаю его Но не боль, нет, что-то другое, голодное, тягучее, скользкое. — Мне интересно. Она ведь пахнет Весной. Ты это чувствуешь, Кассиан? Или ты уже потерял нюх за столько лет?
И внутри у меня что-то дергается — не страх, не боль, а злость, чистая, ясная, горячая. На него. На его улыбку. На то, как он смотрит на меня, будто я уже мертвая, будто я вещь, которую можно потрогать, сломать, выбросить.
— Ты не имеешь права, — говорит Кассиан, и в его голосе появляется что-то, чего я раньше не слышала — опасное, тяжелое, предупреждающее.
— Здесь все имеют право, — усмехается Лориэн. — Особенно на то, что скоро может перестать существовать. Ты же знаешь правила, старик. Слабые уходят первыми.
Он делает шаг прямо ко мне, и я чувствую сладкий, приторный и тошнотворный апах.
— Ты знаешь, — говорит он, глядя мне прямо в глаза, — что они делают с теми, кто не оправдывает ожиданий? С теми, кто ломается?
— Хватит, — говорит Кассиан, и это слово звучит как удар хлыста.
Лориэн улыбается еще шире, еще слаще, и не отводит от меня взгляда.
— Видишь? — говорит он. — Ты ему уже не безразлична, а это опасно. Это очень опасно, девочка. Здесь нельзя быть кому-то дорогой. Здесь это убивает быстрее, чем любая боль.
Кассиан поворачивается к нему медленно и плавно, как хищник перед прыжком. Воздух между ними становится плотным, вязким, мне трудно дышать, а магия начинает искрить, закипать, готовиться к удару.
— Убирайся, — говорит Кассиан. — Пока можешь уйти сам.
Лориэн задерживается еще на секунду, разглядывая нас обоих — меня, Кассиана, расстояние между нами, что-то еще, чего я не вижу. Потом пожимает плечами и отступает, но перед тем как исчезнуть, бросает мне последний взгляд, долгий и обещающий. Я знаю этот взгляд. Я видела его раньше, в других местах, у других людей. Он ничего хорошего не обещает.
Когда он уходит, я понимаю, что дрожу. Мелко, противно, неудержимо. И не могу остановиться.
— Ты не должна реагировать на таких, как он, — говорит Кассиан, и его голос снова становится ровным, спокойным, будто ничего не случилось. — Они питаются этим. Твоим страхом, твоей злостью, твоей слабостью. Чем сильнее ты реагируешь, тем больше ты им даешь.
— Он прав? — спрашиваю я, и голос срывается, хотя я пытаюсь его контролировать. — Про ожидания? Про то, что меня ждет, если я не справлюсь?
Кассиан смотрит на меня долго, очень долго, и я не знаю, что он там видит — мою дрожь, мой страх, мою глупую надежду на то, что он скажет «нет, он врет, все будет хорошо».
— Он прав в одном, — говорит фейри наконец. — Если ты не научишься выбирать, тебя разберут на части. Здесь это не метафора.
Он делает шаг назад, разрывая круг.
— На сегодня достаточно.
Мы возвращаемся в тишине, и я думаю о том, что случилось. О своем первом «нет», которое не убило меня, а наоборот — оставило живой. О Лориэне, который смотрел на меня как на еду. О Кассиане, который встал между мной и ним, хотя не обязан был.
Я думаю о своем мире, о том, как я жила там, как верила, что быть полезной — значит брать все, что дают, отдавать все, что просят, не делить, не выбирать, не оставлять себе. О том, как никто и никогда не учил меня говорить «достаточно». О том, как я смотрела на миссис Элмонд и думала: если я возьму ее боль до конца, если я освобожу ее полностью, это будет правильно. Это будет хорошо. Это будет значить, что я не зря живу.
Сегодня я сказала «нет» впервые в жизни.
Сегодня я выбрала не спасать всех — и осталась жива.