Страница 57 из 64
Это не было решением, которое должно было вдруг резко всё вернуть на свои места и сделать вид, будто бы в нашей семье ни черта не происходило. Нет. Я отдавал себе отчёт, что так, как было до измены — не будет. Я понимал, что дальнейший брак — это постоянная борьба, доказательство, что: "Катя, я так больше не поступлю. Ты даёшь мне шанс. А я даю тебе гарантии, что если прошу прощения, то это не значит, будто бы получаю право сделать свинство ещё раз. Это значит, я получаю обязанность сделать всё возможное, только чтобы больше такого никогда не произошло". Вот что значит просить прощения у женщины, которую предал.
Не бывает однозначных ситуаций: "я изменил просто потому, что у меня левая пятка так зачесалась". Не бывает такого, что "я завёл вторую семью, потому что мне этого захотелось, развлечений мало". Всегда есть ситуация, что люди сами не могут порой разобраться в своих чувствах. Я не мог. Я винил себя за то, что Катя была беременна, а я был с другой. Катя стояла, ждала в церкви, а Элеонора там появилась. И я позже, когда разбирался во всём этом, понимал, что скорее это недосмотр и надежда на то, что у меня умная любовница, которая не будет суваться в брак. Но надежды не оправдались. Поэтому мой брак был разрушен.
Винил ли я в этом Элеонору? Нет. Винил ли я охранника, который пустил её на территорию церкви? Нет. Я винил себя.
Это смелость — взять в один момент признать: я накосячил. И это смелость — в один момент прийти к решению, что я хочу всё исправить.
— Давай ты нотации мне читать не будешь. Мне и без тебя тошно. У меня тест на ладан дышит. И сейчас разбираться в проблемах, которые явно не требуют моего участия, у меня нет никакого ресурса. Успокойся, пожалуйста. Мила — взрослая девочка. Если она взяла водителя и возвращается домой к Лене, то это нормально. Я приеду, поговорю, и мы с ней придём к обоюдному решению. Но пожалуйста, хватит считать, будто бы у тебя сын последнее чудовище, которое пять лет жило себе в удовольствие, не давясь по ночам элитным алкоголем для того, чтобы просто забыться, для того чтобы не находиться в квартире, где жила семья. Давай ты хотя бы раз задумаешься о том, что у тебя сын не такой дерьмовый, несмотря на то, что он всю жизнь всех держал в ежовых рукавицах. Прекрати. Я Катю люблю. Я Катю вернуть хочу. Я семью свою вернуть хочу. Ты думаешь, мне доставляет удовольствие знать, что мой сын никогда не назовёт меня отцом?
— Влад, я… — перебила меня мать, но я, рыкнув, покачал головой.
— Не надо. Не надо оправдываться. Не надо говорить, что ты не подумала. Даже если ты не подумала, либо если ты подумала и специально хотела довести меня — это сейчас не имеет никакого значения. Предупредила о том, что Мила уехала — хорошо, спасибо. Я не понимаю, чего ты сейчас от меня ждёшь.
Я положил трубку и зашёл в лифт. Голова гудела.
Я отдавал себе отчёт, что так долго продолжаться не может и мы с Катей должны до чего-то договориться. Я не претендовал на то, чтобы она завтра же вернулась домой и легла со мной в одну постель. Нет, я готов был много времени потратить на восстановление утраченного доверия. Я прекрасно знал, что виноват, что чудовище. Но у меня была семья.
Иногда так случается, что отпетый хулиган влюбляется в юную молодую дочку дипломата, которая, кажется, абсолютно не из этого мира. У которой веснушки летом более яркие становятся. Я не злой. Я просто настоящий. И я тоже совершаю ошибки.
Выйдя из лифта, я несколько раз глубоко вздохнул, стараясь выровнять дыхание и сбившееся сердцебиение. Дошёл до выхода и щёлкнул брелком машины.
Надо бы озаботиться наёмным персоналом. Хотя какой смысл, если мы уже к вечеру будем в Москве?
Но понимал, что за руль сесть мне сейчас физически сложно.
Но никто мне этого и не позволил сделать.
— Владислав Баринов? — подошёл ко мне мужчина в гражданском и протянул корочку. — Проедьте, пожалуйста, с нами. Вы подозреваетесь...
64.
64.
Влад.
— В чём я подозреваюсь? — спросил холодно и нащупал в кармане мобильник.
— Вы подозреваетесь в покушении на убийство Ставра Волкова.
Приехали, твоя мать.
Я набрал в грудь побольше воздуха.
Этого не должно было произойти.
— Я с вами, конечно, пройду побеседовать. Но я ничего не скажу без своего адвоката.
— Мы понимаем и готовы дождаться появления вашего адвоката. Можем проехать в участок спокойно, без какого-то пафоса, без надменности и чванливости, — произнёс следователь, и я улыбнулся.
— Я на своей.
Сев за руль, я крепко призадумался...
Твою же мать...
Набрал номер ближайшего и мне доступного адвоката.
— Приезжай. Я в жопе.
И мысль эта не отозвалась внутри какой-то паникой и чем-то чудовищным. Просто констатация — я в жоле.
Когда Волкова привезли на встречу, я был готов договариваться. Мне нужно быть с моей семьёй и никакие другие мужчины вблизи не должны находиться. Волков сидел напротив меня в кресле. Вид имел гордый, как у сокола — этим несказанно бесил.
— А я здесь причём? — спросил он равнодушно и лениво так, как будто бы его не конвоировали до меня несколько бравых молодцов с Кавказа, а как будто бы он сам взял и приехал на чашку чая.
— Вы здесь самым прямым образом оказываетесь. Я не хочу, чтобы вы присутствовали где-то вблизи моей семьи, общались с моими детьми и тем более находились возле моей супруги.
Волков молчал, презрительно кривил губы. Я ненавидел это в людях. А в таких, как Волков — особенно. Потому что у них за плечами было много всякого дерьма, и, пройдя через это, они считали себя практически бессмертными и неуязвимыми.
— Я вам так скажу, Владислав, — И то, как он обращался ко мне по полному имени, сводило с ума, потому что слышалась в этом какая-то издёвка. Но я стискивал зубы, надеясь на то, что дипломатия работает всё-таки лучше, чем старый добрый кулак. — Вы могли свою семью видеть, участвовать в её жизни на протяжении последних пяти лет. Но это делал я. Это не означает, что я тот человек, который позволит использовать её в качестве запасного варианта. Катерина переболела вами. Я сам лично давал ей микстуру от этой инфекции. Выздоровление было ужасным.
Он не пытался меня задеть. Он не пытался показать, насколько он сведущ во многих деталях жизни моей семьи. Он говорил сухо. Я бы даже сказал равнодушно, словно бы доклад читал.