Страница 56 из 64
Но Ставр не был тем мужчиной, который нагло, с нахрапом берёт своё. Он не был тем мужчиной, который показывает, как и что ему нужно от женщины в постели. Ставр был тем мужчиной, который полагался на желание женщины: сначала её желание, только потом его.
Для меня это было дикостью, потому что у меня в браке с Владом, несмотря на то, что всё всегда было в порядке, были другие роли, что ли. Мы иначе контактировали. Влад чаще всего был очень жадным. Ему было мало. Ему важным было, чтобы у меня глаза светились.
Ставр был как тихое море: осторожное и ласкающее, облизывающее ладони и дотрагивающееся едва заметно брызгами до кожи. Не было какой-то спешки, не было торопливости, не было неуклюжести. Хотя я очень сильно смущалась. После рождения третьего ребёнка и развода Ставр был единственным мужчиной, который меня увидел без одежды. Мне настолько было неуютно, что я сначала постоянно прикрывала себя руками. Это вообще страшно — после одного мужчины вдруг оказаться с другим.
Я словно бы тогда оказывалась в моменте, что бессознательно предавала Баринова. Хотя головой понимала, что это никакое не предательство — мы в разводе и нас ничего не держит. Но дебильное чувство не исчезало на протяжении очень долгого времени. И только когда я перестала вздрагивать от того, как Ставр проводил ладонью мне по волосам, как он рисовал узоры на моей спине кончиками пальцев, только тогда я поняла, что, наверное, мне безумно хорошо. Настолько, что я даже сравнивать это ни с чем не могла.
И мне было страшно, что как только в наших отношениях со Ставром всё кардинально изменится, изменимся и мы друг для друга. Поэтому я ещё не хотела ни замуж выходить, ни отношения как-то узаконивать, не съезжаться. Я ничего этого не хотела. Я хотела навечно остаться влюблённой парой, не семьёй.
Ставр меня не понимал. Он остался при своём мнении, что если я не готова сделать с ним этот шаг, то это просто он не тот человек, которого я хочу видеть рядом. И как бы я его ни убеждала в том, что всё это глупость, он смотрел на меня устало и где-то даже разочарованно.
И да, от этого между нами всё менялось. Появилась какая-то пропасть, которую не перемахнуть, не стянуть. В какой-то момент я боялась ему позвонить. В какой-то он не имел сил взять и набрать меня. Я тогда понимала, что это приговор, что всё кончилось.
И на самом деле медленное расставание ещё ужаснее, чем быстрый скоропалительный развод. В разводе с Бариновым я испытала шок единожды. В расставании со Ставром это было растянуто на несколько месяцев, когда просто физически ощущаешь, что вы становитесь дальше.
— Я думала, что он не появится в России. Я думала, что он не приедет.
И последнюю фразу я шептала, сидя на кухне маме:
— А понимаешь, он взял и приехал. Наплевав на то, что мы медленно убивали друг друга. Он взял и приехал. Оказалось, что он в беде из-за меня. Если бы он был сейчас в Праге, ничего бы страшного не произошло.
— Наверное, он тебя очень сильно любит, Катя, — тихо отозвалась мама, осторожно прикасаясь пальцами к моим волосам. — Наверное, ты для него намного больше значишь, чем просто женщина, с которой у него были отношения.
Она была права. А я себя сгноить хотела за то, что из-за меня с ним произошло непоправимое...
63.
Влад.
Я понял, что надо ехать в больницу, самому это всё контролировать.
Но не успел даже дойти до машины.
Когда я подходил к лифту, истеричный голос матери звенел в трубке:
— Ну, молодец! Молодец, Владик!
Зубы свело от этого её «Владик».
— Вот получите и распишитесь! Мила сегодня утром собрала вещи и сказала, что уезжает домой. Потому что бессмысленно сторожить стены в доме бабушки с дедушкой, куда не приезжает её отец. Молодец. Ты прям всё правильно делаешь. Ребёнка забираешь, а сам куда-то уезжаешь. Бросаешь её на нас и при этом потом ещё обижаешься.
— Ты мне позвонила для того, чтобы нотации высказывать или что-то по делу сказать? Решила уехать домой — хорошо. Я в этом разберусь, когда вернусь в Москву. Сейчас ты от меня что хочешь? Чтобы я позвонил, сказал: «ты сделала неприятно бабушке с дедушкой. Немедленно развернись и доживи с ними, пока я не вернусь»? Нет, мам, я такого не скажу. Потому что, если вы там между собой разобраться не можете, то не надо искать третьего и считать, будто бы кто-то сможет на что-то повлиять.
— Влад, как ты можешь быть таким хладнокровным? — только и спросила мать.
А я под нос себе буркнул:
— Мам, не в хладнокровии дело. А в том, что я не могу вернуть свою семью. Я изо всех сил стараюсь.
— Слушай, тебе эта семья пять лет не нужна была!
— Нужна! — рявкнул я и ударил по кнопке лифта. — Не тебе меня судить!
— Нет, сын мой, мне тебя судить. Пять лет тебе не нужна была семья. Сейчас ты весь такой красивый, со своими принципами, со своими планами, с тем, что тебе очень нужно сейчас выглядеть достойно перед своими партнёрами, конкурентами, да даже элементарно перед чиновниками из правительства, собираясь пройтись по головам. Милу дёргаешь туда-сюда. Но не будет из тебя хорошего отца. Ну, не так я тебя, видимо, воспитала, Влад. Вот ты как защитник для Кати был замечательный. А дети — это то, что ты любишь, потому что они от Кати. И всё. В сухом остатке: Кати с тобой не было пять лет. Ты пять лет детей не видел. Неприятная правда. Грязная правда, Влад. Ничего не хочу сказать, но я права.
Мать была во всём не права. Есть большая разница между: дать человеку выбор и наплевать на то, чего хочет человек, и просто варварски захватить, как какой-то неандерталец, залезть в душу. Я винил себя. Я винил себя за то, что в моей постели оказалась другая женщина. Я действительно раскаивался. И дело было не в чиновниках из правительства. Дело было не в том, что я начинаю подниматься слишком высоко, поэтому мне нужна картинка красивой семьи. Я действительно сожалел. И если у меня сейчас представилась такая возможность попытаться вернуть семью, то я этой возможностью пользуюсь на все сто процентов.
Это больно, когда сын не называет тебя отцом. Это неприятно, когда ребёнок разворачивается, собирает вещи и уходит. Все такие умные, такие правильные, но только почему-то ни один из всех этих умных не может себе даже предположить, что у сильного мира сего тоже есть слабости, тоже есть какое-то отчаяние, тоже есть сожаление. Самое главное — у него есть тоже сердце.