Страница 37 из 64
Но Катя взбрыкнула. И мне даже было интересно, насколько далеко она зайдёт. Зашла далеко. Я ничего не отбирал. Я не ставил палки в колёса. Смотрел на результат работы своих рук. Девочка, всегда бесконфликтная, боящаяся глаза поднять, не имеющая возможности поставить вопрос ребром, взять и зайти в квартиру родителей и сказать: «Вы мои, и вы будете со мной общаться». Эта девочка вдруг подняла голову, рыжие кудри откинула за спину. Собрала детей и уехала.
Мог ли я бить себя в грудь и кричать, чтобы вернулась?
Нет. Во-первых, это не достойно такого человека, как я. А во-вторых, моя девочка выросла. Пусть и в следствие того, что я ей душу раскроил. Но простите — седина дебильная, бесы в рёбрах. Сам не хотел, чтобы так получилось. Элеонора получила за свою выходку.
Потом я наблюдал, как далеко зайдёт Катя. А Кате показалось правильным идти до конца. Видимо, я слишком плохо знаю свою жену. Настолько, что сейчас с разбитым носом сижу в машине. Я не могу даже представить, как такой весь правильный, сильный, самодостаточный оказался задницей в луже.
— Алло. — Холодно произнёс я в трубку, когда увидел входящий звонок от матери.
— Владик, Владик, Владик...
Твою мать, Владик!
Мне пять лет, чтобы она меня Владиком называла?
Я рыкнул.
— Владик, мальчик мой, а ты знаешь, Мила сегодня домой не приехала... Она тебе что-то говорила по этому поводу? Что мне делать?
Мила, твою мать!
38.
Влад.
Я потеря переносицу.
— Время сколько? — Спросил резко у матери. — Скажи мне, пожалуйста, сколько сейчас времени. Как ты думаешь, стоит звонить в истерике и говорить, что Мила домой не приехала? Мила поехать могла к подружке. Я оставил ребёнка с тобой для того, чтобы самому об этом не беспокоиться, потому что у тестя проблемы.
— Владик... — Задрожал голос матери.
А я действительно сейчас не отдавал отчёт. У меня было чувство, как будто бы все играют против меня. Я пытался удержать несколько фигур на руках и ничего не потерять. Но такого просто не могло быть. Поэтому мне нужна была поддержка. И вот эта вот что ли, поддержка?
Мать просто доводила меня. Доводила меня, доводила ситуацию до абсурда и, вероятнее всего, ещё подведёт под монастырь.
— Звони Миле. Ты прекрасно знаешь, что она ездит с охраной. Она никуда деться по определению не может.
— А что там с тестем с твоим? Я вот говорила Kaтe, что надо было давно начать общаться. Но нет, ты что, она же гордая!
— Прекращай! — Взбесился я.
Из носа хлестало и у меня в переносице что-то похрустывало. Было по-дерьмовому.
— Я тебя прошу, прекращай. «Я говорила. Ты говорила. Катя сама говорила» — это не имеет абсолютно никакого отношения к тому, в какой ситуации мы сейчас все оказались. От тебя требуется только проконтролировать Милу — и всё. Я не так много прошу, мам.
— Владик, ты не так много просишь. Но вот то, что ты просишь, порой выходит за все границы. Точнее, даже не то. А как, Влад. Как. Ты же не умеешь нормально разговаривать. Ты же не умеешь обсуждать. Привёз мне ребёнка и поставил перед фактом. Я теперь за неё ответственна. Вот я больше чем уверена, что ты с Катей также поступил. Поэтому она взбрыкнула. Поэтому она уехала на пять лет в Прагу. Потому что не надо разговаривать со своей семьёй так, как ты разговариваешь со своими подчинёнными.
Меня затрясло.
Мать понятия не имела, что происходило в моей жизни, в жизни Кати. На протяжении этих пяти лет матери было недосуг, что всё было не самым лучшим образом. Она считала, что умудрилась выцепить определённый момент, и хотела мне всё про меня сейчас высказать. Да я и так всё про себя знаю. Не герой, не злодей. Просто настоящий, просто отдающий себе отчёт, своему окружению в том, что если происходят перемены, то перемены будут касаться всех. Перемены сейчас происходят. Я хочу вернуть свою семью. Без всего вот этого лишнего: без истерик, слёз, без постоянно мечущейся под ногами Элеоноры.
Я просто хочу вернуть свою семью.
Ну, извините, пять лет — это, может быть, для кого-то кажется много, но для меня это, кажется, самое то для того, чтобы остыть. У Кати никого кроме меня не было. Я отдавал себе в этом отчёт. Поэтому моё предательство она пропустила через себя. Моё предательство её пошатнуло. Это было не так, что я потоптался у неё по ногам и попросил прощения. Это было по-другому. И вот то, как она отреагировала, то, что у нас дальше было, являлось следствием того, что с моей женой всё плохо. И в этом виноват я.
Я почему старался во время развода особо не давить на неё. Потому что мне казалось это правильным. Она получила удар в спину от человека, который единственный был рядом с ней на протяжении последних двадцати лет.
Я же не дебил. Да, я не мешал. Хотя всё чаще на суды приезжал в состоянии, как будто бы под транквилизаторами, чтобы просто не сорваться и не наорать: «Не смей никуда дёргаться. Никуда ты не уедешь и детей моих не заберёшь». Очень хотелось, но держал себя в руках. Ещё юристам запретил как либо меня раскачивать. А потом, когда Катя улетела, стало понятно, что виноват только я.
Но моя вина была бы тайной, если бы не милая девочка Элеонора, которая приглянулась мне на одном из благотворительных вечеров. Живая, энергичная. Такая, знаете, которая сама поднималась из самых дерьмовых ситуаций. Было в ней что-то интересное. Я тогда это не считал как симпатию. Какая, к чёртовой матери, симпатия. У меня Катя была. С Катей у меня семья. С Катей у меня жизнь. С Катей мне хотелось всего и побольше. Только вот для Кати я всегда был отребьем.
И когда я увидел на благотворительном вечере Элю, мне почему-то показалось, что вот рядом с ней я буду Владиславом Бариным, тем самым, у которого заводы, пароходы. А с Катенькой я, наверное, всю жизнь останусь тем пацаном, который утащил её из родительского дома и обрёк на одиночество.