После развода не с тобой

И впервые в нём проскользнуло что-то человеческое. Что-то не похожее на того самого Владислава Баринова, у которого газовый трейдинг, заводы, машины, пароходы. В нём проскользнуло что-то живое. Впервые он таким живым. Хотя нет. Я помню один момент, когда видела нечто подобное, когда он отвёл глаза не ответив про Элеонору. Потому что ответ скрывался глубже — он был влюблён в Элеонору. Вот и всё.

— Знаешь что? Мне плевать. Я тебя по-человечески прошу — исчезни из моей жизни. Тебя пять лет в ней не было и это были хорошие пять лет. Я вертелась, как могла. Я наконец-таки перестала быть созависимой. Я смогла полагаться только на себя. Я стала самостоятельной. Тебя не было пять лет и давай тебя ещё оставшуюся жизнь тоже не будет. Я тебя умоляю, Влад.

Но мольбы мои не были услышаны. Потому что Баринов зарычал:

— Ничего подобного! Это мои дети! Я их сам буду воспитывать! Ты моя жена и ты будешь со мной. Ты хочешь меня простить. Я это знаю. Если бы ты не хотела меня простить, ты бы не вернулась в Россию.

— Я вернулась в Россию, потому что у меня родители здесь. Я вернулась в Россию, потому что чувствовала неладное. Я вернулась в Россию только для того, чтобы решить все дела, а потом обратно улечу к Волкову в Прагу. Я свой выбор сделала.

И только сейчас действительно поняла, что выбор-то я сделала — вернусь к Волкову в Прагу. К тёте Майе, которая растеряна и не собрана иногда, но она от этого ни капельки хуже не становится. А печёт сладкие пироги с яблоками и апельсинами. А когда никто из детей не видит, она тихонечко подмигивает мне и шепчет: «Давай я сделаю нам апероль». Я вернусь в Прагу к Ставру, который по утрам уезжает на тренировку, а на обратном пути привозит из кондитерской детям сладости, а мне — кашу без молока, но с фруктами. Я уеду в Прагу вместе с родителями, и тётя Майя познакомится с моей мамой, и они уже вдвоём, как две кумушки на балкончике в квартире тёти Майи, будут тихонечко пить апероль.

Мне кажется, Влад смотрел на меня и всё это пролетало у меня во взгляде.

— Я тебя никуда не отпущу! — Холодно произнёс Влад.

Я, облизав губы, покачала головой.

— Я у тебя не спрашиваю. Мне твоё дозволение не нужно.

Влад дёрнулся, перехватил меня за шею, желая к себе притянуть, провести пальцами по губам. В следующий момент его оттеснил Ставр.

— Господин Баринов, по-мужски. Вон за теми гаражами.

Короткий, резкий удар лбом в переносицу.

Брызги крови на асфальте.

Застывшая гримаса ужаса на моём лице.

Дрожащие пальцы на губах.

37.

Влад.

Удар пришёлся такой чёткий, что я потерял координацию. Взмахнул руками, шагая назад и сдавил до боли переносицу, из которой потекло тёплое и красное. Я сморкнулся, вытер запястьем разбитый нос и вскинул лицо, глядя Волкову в глаза.

— А я с наёмниками отношения не выясняю. Тем более на кулаках. — Произнёс предельно едко и зло.

Меня трясло. Вот с момента, как стало известно от службы безопасности о том, что Катька уехала домой, меня так и не прекращало трясти.

Волков оскалился. Посмотрел на меня с ехидной укоризной во взгляде, склонил голову к плечу.

— Господин Баринов, если вы не готовы выяснить со мной отношения по-мужски, тогда не стоит более находиться возле Кати. Видите, она расстраивается. Видите, вы её пугаете. И заметьте, её не пугает наёмник, чьи руки по локоть в крови. Её пугает бывший супруг, который всего лишь предал.

Я рыкнул, дёрнулся, но вовремя себя остановил, показывая, что я выше этого. Да, я действительно выше этого. Охрана просто приедет и переломает этому Волкову позвоночник в нескольких местах. Просто чтоб неповадно было. Просто чтоб забыл дорогу к моей жене. Потому что пока он был где-то там, в Праге, на расстоянии — не было понятно, какие у них отношения. Да и, если честно, до последнего моё наблюдение не могло выяснить, находился ли кто-то возле моей жены с вполне обоснованными намерениями. Было чувство, как будто бы то ли моё наблюдение за семьёй в Праге удачно саботировали, выдавая мне информацию порционно и не ту, которую надо. То ли с Волковым у Кати ничего не было, за исключением нескольких встреч, после которых стало понятно, что Арсений называет его своим отцом. Я не представлял.

— Не приближайся к моему сыну. — Произнесла Катя, когда я шагнул в сторону.

— Это мой сын. Точно такой же, как и твой. — Бросил коротко и в своей манере.

Ненавидел, когда меня провоцировали. Ненавидел, когда меня выводили на эмоции. Потому что эмоции — это всегда слабость. Эмоции — это то, за что может зацепиться сначала твой оппонент по бизнесу, потом пресса, а потом все, кому не попадя. Я не мог так рисковать. Не для того я шею гнул и столько времени поднимал свою империю. Не для этого. Не для того, чтобы эмоциональный всплеск взял и разрушил весь мой образ, сделав посмешищем среди компаньонов и будущих заказчиков. Я Владислав Баринов. Моё имя — гарант безопасности. Мои заводы — гаранты того, что в семьях будет еда и завтра ребёнок не встанет на учёт на бесплатное питание. Мои проекты — это гаранты того, что в стране всё происходит правильно и спокойно.

Кому, как не титану в мире бизнеса, доверять свои активы?

Мне никакая информация в прессе не нужна. Хватило припадочной Элеоноры, которая языком трепала настолько долго, что пришлось её просто убрать. Пусть скажет спасибо, что это не была физическая ликвидация.

Я сел в машину. Задумался. Ударил ладонью по рулю.

Господин Волков — то ли наёмник, то ли военный. Он сейчас был в фаворе, возле моей жены. Пять лет — это много. Это очень много. И мне самому было тяжело эти пять лет. Пока, оказывается, у тебя всё есть, ты не понимаешь ценности всего этого. Не понимаешь, как это, когда приезжаешь, а у тебя горячий ужин на столе. Не понимаешь, как это, когда по утрам встаёшь, а жена уже приготовила тебе костюм и прекрасно знает, как сочетается твоя рубашка с твоим пиджаком. А ещё знает, что нельзя часы твои натирать абы как.

Пять лет — это много. Но мне они нужны были, чтобы Катя успокоилась. Я вообще не рассчитывала на то, что после того, как она узнает про Элеонору, она куда-то дёрнется. Катя не такая. Всю жизнь Катя избегала любого конфликта и пряталась за мою спину. И здесь вдруг конфликт со мной. Она должна была остаться. Она должна была закрыть глаза. И да, я не говорю о том, что если бы она закрыла глаза, я бы продолжил гулять. Нет. Если бы она закрыла глаза — это было бы главным моментом того, что она мне доверяет. Такое доверие я предать уже не мог бы. Исчезла бы Элеонора так, что даже памяти о себе не оставила.