Страница 45 из 66
Глава 23
Точка кипения
Галя
За две недели мастерская Разгуляева до неузнаваемости изменилась.
Я довольно часто здесь появляюсь. Прихожу сюда после смен в «Зёрнышке» или после учёбы, когда появляется свободная минутка, и почему-то каждый раз задерживаюсь дольше, чем изначально планировала.
Странным, каким-то необъяснимым образом, это место для меня становится чем-то вроде… второго дома. Будто здесь мне мёдом намазано. Но в этом плане мой анализ спотыкается, начинает загружать совершенно невероятные версии, и я сама от себя отмахиваюсь.
Ну с кем не бывает? Я ведь просто помогаю Никите с его бизнес-планом, помогаю с документами. И вообще… как он здесь живёт, а? У него же здесь ужасная антисанитария! В итоге в какой-то момент ловлю себя на том, что уже тащу моющие средства, вёдра, швабру и целый ворох тряпок.
Здесь становится намного чище и приятнее. Даже как-то дышать, что ли, легче.
А потом… потом волшебным образом на окнах появляются светлые шторы, которые я купила в секонд-хенде за триста рублей. И на подоконнике в старой банке из-под кофе стоит букет полевых ромашек, которые я притащила с обочины по пути сюда. А на диване расстелен мой старый плед в квадратик, который я нашла на антресолях общаги.
Это вообще ничего не значит. Просто мне несложно, а здесь как-то уютней становится, ну почти как дома, а это ведь его дом теперь. И здесь было слишком темно и мрачно, а теперь… человечней как-то.
А Никита… он будто бы тоже изменился.
Я вхожу в мастерскую, а он стоит у верстака, склонившись над рамой своего нового мотоцикла. Тот первый он как-то быстро собрал, и даже успел выставить на продажу, уже есть заинтересованные покупатели. Теперь вот делает второй…
Рукава его серой рабочей рубашки закатаны до локтей, открывая татуировки на предплечьях. Я застываю на пороге и невольно смотрю на него в восхищении. Раньше эти рисунки на теле вызывали у меня раздражение. Но теперь я о них намного больше знаю.
Например, та, что в виде компаса, появилась у него в пятнадцать, когда он впервые сбежал из дома и неделю жил у Дэна. А та, что с волком, была сделана в память о матери, которую он никогда не видел трезвой.
Странно, как меняется восприятие человека, когда узнаёшь его историю. Теперь это кажется мне… красивым.
— Ты опять принесла еду? — не оборачиваясь, спрашивает Никита.
Я вздрагиваю и прижимаю к груди пакет с продуктами. Удивительно, что он меня так чувствует. Сейчас ещё подумает, что я стою и таращусь на него.
— Макароны по-флотски будут. И кетчуп ещё прихватила. И… — я смущённо краснею, чувствуя себя ужасно глупо, — и огурцы малосольные. Сама делала.
Никита разворачивается и упирается бедром в верстак. Его светлые волосы растрёпаны, на скуле красуется пятно от машинного масла. Мне нестерпимо хочется подойти и вытереть его платком. Или просто… ну коснуться его щеки пальцами. От этой мысли я краснею ещё сильнее.
Господи. Ну и глупости лезут в голову!
— Ты мне жену напоминаешь, Золушка, — хмыкает Никита, внимательно осматривая меня с ног до головы своим наглым взглядом.
— А ты мне — нерадивого мужа, который всё время забывает поесть, — парирую я, отворачиваясь и проходя внутрь мастерской.
Ставлю сумку и пакет на диван, достаю макароны и поворачиваюсь к нему, всеми силами пытаясь натянуть на лицо невозмутимую маску.
— Муж, значит, — хмыкает он. — Мне нравится, как это звучит.
Чёрт. Опять. Опять он это делает!
Я краснею и спешно бегу к плите, чтобы он не заметил, что я сияю как самый большой сочный помидор на грядке. Ставлю кастрюлю на плиту, пытаясь унять лихорадочно бьющееся сердце.
За эти две недели я прекрасно научилась различать его улыбки. Когда он говорит с кем-то из своих, тогда он снисходительно ухмыляется. Когда Дэн его подкалывает, тогда он ехидно хмыкает. А когда он смотрит на меня…
Такую улыбку я видела только на себе. Она какая-то особенная. Какая-то тёплая. В такие моменты внутри меня всё сжимается и переворачивается, а дыхание сбивается с ритма. И это ужасно неправильная, глупая реакция. Ошибочная, конечно.
Я же… я же здесь только ради того, чтобы помочь человеку встать на ноги, а не для того, чтобы…
— Галь, — его голос звучит ближе, чем я ожидала.
Я вздрагиваю. Медленно оборачиваюсь и вижу Никиту, застывшего в полушаге от меня. Он смотрит на меня как-то странно, не так, как обычно. Более серьёзно. Нет этой вечной насмешки в его взгляде и даже нет сейчас той тёплой улыбки, которая была на его лице секунду назад.
Моя тахикардия усиливается. Маска невозмутимости едва держится на мне. Надо бы сказать что-то, но в горле пересыхает.
— Что? — выдавливаю я едва слышно.
— Спасибо.
— За макароны? — пытаюсь я пошутить. — Они ещё не готовы. Я же только воду…
— За всё, — перебивает Никита. — За эти дурацкие шторы, плед… За то, что ты каждый вечер приходишь и пилишь меня за бардак в документах. За то, что поверила в меня, Золушка.
— Ты сам в себя поверил, — пожимаю плечами, всё ещё пытаясь казаться спокойной, когда внутри всё горит огнём. — Я только помогла структурировать тот хаос, который был в твоей голове.
— Ты помогла мне не сдохнуть, — поправляет он жёстко. — Когда отец вышвырнул меня, я думал, что мне конец. Либо вернусь к нему и придётся всю жизнь перед Ларисой унижаться, либо… сорвусь и начну пить, как мать. Но пришла ты со своей чёртовой картошкой.
Сердце замирает.
— Труд лечит дурь, — хмыкает он.
— Это папина цитата, — автоматически выдаю, пока мозг нещадно тормозит от этого непривычно серьёзного разговора с Никитой.
— Знаю, — соглашается он и делает ещё полшага ко мне, сокращая расстояние. — И цитаты твоего папы тоже помогли вытащить меня. Передашь ему спасибо от меня.
Никита теперь стоит слишком близко. Я чувствую запах металла, машинного масла и непередаваемый запах его кожи. И эта безумная смесь, похоже, сводит рациональную, разумную Галю с ума окончательно.
Мне нужно отойти сейчас же. Нужно сказать что-то про макароны, про бизнес-план, про что угодно, что вернёт нас в безопасное русло. Нужно как-то убрать градус напряжения, который возникает между нами прямо сейчас. Я ведь чувствую… заполыхает.
Но вместо того, чтобы сделать хоть что-то, чтобы прореагировать как обычно, я как дурочка стою на месте, молчу и просто смотрю на него, не в силах пошевелиться.
— Галя, — переходит Никита на шёпот. — Я больше не могу.
— Что не можешь? — выдыхаю я, понимая, куда он конечно же клонит.