Страница 1 из 66
Глава 1
Не будите зверя
Галя
Фритюр воняет так, словно в нем последнюю неделю жарили какие-то помои. Запах перегоревшего масла въедается в волосы, в кожу, забивается под дешёвую ткань форменного поло с дурацким логотипом жёлтого картофеля.
Я с остервенением тру металлическую решётку жёсткой губкой, чувствуя, как ноют плечи. На часах без пятнадцати полночь. Смена почти закончена, ноги гудят, как высоковольтные провода, а в голове бьётся только одна мысль: добраться до общаги, рухнуть на скрипучую кровать и спать.
— Николаева, ты там уснула над раковиной? — раздается от кассы визгливый голос Тамары Ильиничны.
Я мысленно считаю до трёх.
Мой папа всегда говорит: «Труд облагораживает, Галчонок, а дураки только нервы треплют, так что береги нервы для важного». Поэтому я вздыхаю, вытираю руки о фартук и выглядываю из подсобки.
— Домываю фритюрницу, Тамара Ильинична. Как вы и сказали.
— Я сказала домывать, а не медитировать над ней! — начальница упирает руки в необъятные бока, и на её груди угрожающе дёргается бейдж «Старший менеджер». — У нас в зале ещё два стола грязные, а Снежаночка устала, у неё давление скачет. Иди в зал с тряпкой, живо!
Перевожу взгляд на «Снежаночку».
Племянница начальницы сидит на перевёрнутом ящике из-под колы, уткнувшись в телефон, и методично надувает пузыри из розовой жвачки. У неё идеальный маникюр со стразами, который она бережёт пуще зеницы ока, и ноль совести.
Давление у неё скачет, как же! Разве что от передозировки коротких видео-рилсов.
— Снежана на кассе стояла последние два часа, пока я склад перебирала, — ровным тоном замечаю я, беря в руки швабру с ведром. — У нас разделение обязанностей.
— Ты мне ещё попрекай тут! — тут же взвивается Тамара, багровея. — Тебе деньги нужны или что? Завтра же вылетишь отсюда, и иди в свой колхоз коровам хвосты крутить! Умная нашлась!
— Извините, — коротко рублю я, не собираясь развивать конфликт.
Мне нужны деньги.
Стипендия крошечная, папе на фабрике в этом месяце урезали премию из-за бракованной партии деталей, а за комнату в общаге надо платить. Поэтому я молча тащу тяжёлое ведро с мутной мыльной водой в пустой зал. Последние два посетителя — дальнобойщик с кофе и какой-то сонный студент, — сидят по углам, гипнотизируя свои телефоны.
В нашей забегаловке на отшибе трассы, где-то между промзоной и спальным районом, романтики мало. Днём сюда заходят работяги и таксисты, а ночью — случайные попутчики.
Я методично вожу шваброй по линолеуму, стирая липкие следы от чьей-то пролитой газировки.
Раз-два… влево-вправо…
Папа говорит, что любая работа заслуживает уважения, если ты делаешь её на совесть. И я всегда стараюсь всё делать по-настоящему, за что бы ни взялась. Это дарит мне чувство глубокого удовлетворения.
Внезапно тишину ночи, прерываемую только гудением холодильников, разрезает звук.
Сначала это похоже на отдаленный гром. Потом — на низкий, вибрирующий гул, от которого начинают мелко дрожать пластиковые жалюзи на окнах. Гул стремительно нарастает, превращаясь в агрессивный, оглушительный рёв десятка мощных моторов.
Дальнобойщик у окна резко подхватывается, бросая на стол смятую салфетку, а студент нервно озирается.
Я замираю со шваброй в руках, глядя в панорамное окно.
Тьму прорезают слепящие лучи фар, выхватывая из темноты куски разбитого асфальта на нашей парковке. Раздается резкий визг тормозов, а затем запах жжёной резины просачивается даже сквозь закрытые двери.
К забегаловке с грацией хищной стаи подлетают огромные чёрные мотоциклы.
Много. Штук восемь или десять.
— Твою мать… — шепчет Снежана, роняя телефон. Жвачка лопается у неё на губах и повисает некрасивой розовой тряпочкой.
Тамара Ильинична с проворством, удивительным для её комплекции, ныряет куда-то под кассовый аппарат, бормоча проклятия.
Стеклянная входная дверь распахивается так резко, что бьётся ручкой о стену. Звенит колокольчик — нелепо веселый звук на фоне надвигающегося хаоса.
В зал вваливается целая толпа парней.
От них несёт тяжёлым запахом выхлопных газов, сигарет и какой-то звериной агрессией. Кожаные куртки, тяжёлые ботинки, татуировки, цепи… словом, полный комплект примет молодого поколения потенциальных нарушителей закона.
И впереди всех — он.
Мой взгляд помимо воли цепляется за него. Высокий, широкоплечий… но не перекачанный, а жилистый, как бродячий пёс. Чёрная кожанка расстёгнута, под ней простая серая майка, сквозь которую проступают контуры татуировок на шее и ключицах. У него почти белоснежные растрёпанные ветром волосы и лицо человека, который никогда в жизни не слышал слова «нет». Жёсткая линия челюсти, проколотая бровь и глаза — тёмные, наглые, сканирующие помещение с откровенным презрением.
Хм, не похоже на местную шпану. Скорее на мажоров, играющих в криминал, от которых за версту несёт чужими, лёгкими деньгами и вседозволенностью.
— Эй, обслуга! — рявкает один из его свиты, пиная стул, который я только что ровно поставила. — Сделай-ка нам кофе! И побыстрее, пока мы тут всё не разнесли!
Я сжимаю черенок швабры так, что белеют костяшки пальцев.
Только ведь пол помыла, блин! Наследили своими сапогами, как стадо кабанов на картофельном поле.
— Заведение закрывается через десять минут, — громко и чётко говорю я, не двигаясь с места. — А касса уже закрыта.
Главный — тот тип с проколотой бровью, — медленно поворачивает ко мне голову. Его взгляд скользит по моему бесформенному поло, туго заплетённой косе и останавливается на швабре в руках.
На его губах появляется ленивая издевательская ухмылка.
— Так открой её обратно, Золушка, — бросает он хриплым низким голосом, в котором сквозит абсолютная уверенность в своей власти. — Иначе я закрою эту богадельню. Навечно.
— Никитос, да брось ты эту моль, — хрюкает другой байкер, похлопывая его по плечу. — Давай пожрём и свалим, пока папашины псы не нагрянули.
Никита. Значит, его зовут Никита.
Я где-то слышала это имя. Аня, моя соседка по комнате, вечно сплетничает про каких-то местных авторитетов и их отбитых сынков. Кажется, Разгуляев? Вроде бы так. Тот который меняет девчонок чаще, чем тормозные колодки, и творит любую дичь под прикрытием влиятельного папаши из криминального мира.
Не успеваю я обдумать эту мысль, как снаружи снова раздается рёв моторов.
Ещё более громкий. И ещё более агрессивный.