Страница 39 из 66
Глава 20
Стратегия
Галя
Никита проводит пятерней по растрепанным светлым волосам и хмуро оглядывает свою мастерскую, словно видит её впервые. Сейчас в нём нет ни капли привычного мажорского превосходства. Ну надо же, в кои-то веки Разгуляев похож на обычного растерянного парня, у которого внезапно выбили почву из-под ног!
— Что собираюсь делать дальше? — криво усмехается он, скрещивая руки на груди, и язвит: — Ну, уж точно не раздавать листовки у метро. Или предложишь более креативные способы для честной трудовой деятельности, которую ты так любишь?
— Для начала я предлагаю тебе поесть, — спокойно отвечаю я, скидывая с плеча свой потрёпанный рюкзак. — У тебя вид такой, будто ты сейчас в голодный обморок грохнешься прямо на этот свой живописный бетон. А мне тебя тащить до дивана совершенно не хочется. Ты тяжёлый.
— Я не хочу есть, — упрямо бурчит он.
Решительно расстегиваю молнию на рюкзаке.
— А тебя никто не спрашивает.
По дороге с работы я заскочила в супермаркет у остановки, так что внутри у меня лежит плотный целлофановый пакет с грязной картошкой, кусок дешёвого сыра и упаковка сосисок. Окидываю взглядом мастерскую и обнаруживаю в углу вполне сносную на вид раковину, заляпанную краской, а в придачу к ней старую электрическую плитку на одну конфорку и даже облезлую алюминиевую кастрюлю. Отличненько, такое мне точно пригодится.
Решительно устремляюсь к раковине и кое-как отмываю кастрюлю губкой, которая, кажется, помнит ещё распад Советского Союза. Никита так и стоит столбом посреди помещения, наблюдая за моими действиями с ошеломленно-заинтересованным видом.
— Чего застыл? — я сую ему в руки пластиковый тазик, который нашла под верстаком, и пакет с картошкой. Сверху кладу кухонный нож, купленный сегодня же за сто рублей. — Садись и чисти.
Никита опускает взгляд на свои руки, в которых покоится этот натюрморт, потом переводит глаза на меня. Его брови комично взлетают вверх.
— Ты сейчас серьезно? Я? Чистить картошку?
— Угу, — киваю я, наливая воду в кастрюлю. — Мой папа всегда говорит: труд лечит дурь. Вся твоя хандра, Разгуляев, от безделья сытой жизни и от привычки, что проблемы решаются сами собой, а еда материализуется на тарелке. Так что давай, приземляйся. Хочешь придумать стратегию, что дальше со своей жизнью делать, займи руки простой механической работой. Мозги сразу на место встанут и заработают, как миленькие, гарантирую.
Никита открывает было рот, чтобы выдать какую-нибудь очередную колкость, но тут же снова закрывает и тяжело вздыхает, пнув ногой какой-то железный ящик из-под инструментов. Затем придвигает его к дивану и садится.
То ли сил спорить со мной у него действительно нет, то ли мой командный тон сработал.
Я включаю плитку, краем глаза наблюдая за этой эпичной картиной. Наследник криминальной империи, гроза района берёт в руки нож так, словно это заточка, и с мрачным видом вонзает его в несчастный клубень.
Проходит ровно две минуты.
— Твою мать! — шипит Никита, роняя картофелину в таз.
Я подхожу ближе и заглядываю через его плечо. В тазу лежит то, что когда-то было нормальной круглой картошкой, а теперь напоминает обглоданный мышами многоугольник. Половина мякоти ушла в очистки, которые толстым слоем валяются на газете.
— Разгуляев, ты мне сейчас все витамины срежешь! — возмущаюсь я, упирая руки в бока. — Кто так нож держит? Ты им не глотку врагу перерезаешь, а кожуру снимаешь! В чём виновата картошка, не понимаю!
— Я эту хрень вообще первый раз в руках держу! — огрызается он, мрачно поднимая на меня тёмные глаза. — У нас дома прислуга всегда готовит. Откуда мне знать, как её брить нужно⁈
— Не брить, а чистить, — закатываю я глаза, после чего придвигаю перевёрнутое ведро и бесцеремонно выхватываю у него нож и беру новую картофелину. — Смотри внимательно. Большой палец сюда, лезвие под углом. Движения короткие, только кистью. Понял?
Я очищаю клубень за десять секунд, бросаю его в таз с водой и протягиваю нож обратно. Никита берёт его, его пальцы случайно скользят по моим. Я стараюсь не обращать внимания на внезапный жар, который поднимается по руке волной к шее, и строго смотрю на его руки.
Всё в порядке, Галя, думай о деле, а то этот опытный соблазнитель на раз-два переключиться на свои пошлости. Нельзя показывать виду, что тебя волнует хоть как-то его присутствие.
Никита хмурится, высовывает кончик языка от усердия и пытается повторить. Выходит криво, медленно, но уже не так катастрофично. Хоть картошки больше остаётся в его руке, чем в отходах.
— Глазки выковыривай, — командую я.
— Чего? — он вскидывает на меня ошарашенный взгляд.
— Глазки. Вот эти чёрные точки.
Никита тихо матерится сквозь зубы, но послушно ковыряет чёрную точку. Смотреть на него так забавно и умилительно в этот момент, что только через целую минуту я ловлю себя на том, что пялюсь на его татуировку на шее. Он вдруг кажется совсем другим…
Более человечным и более… привлекательным.
Ох, и о чём я снова думаю, а?
— Чего уставилась? — спрашивает он, словно читая мои мысли, и нахально улыбается. — Нравится, как я работаю руками? Я могу показать на что я ещё способен. И поверь мне, с другими задачами я справляюсь лучше, чем с картошкой.
— Мечтай, Разгуляев, — фыркаю я, поспешно отводя взгляд к плитке, где уже начинает закипать вода. — Просто слежу, чтобы ты пальцы себе не отчекрыжил. Нам тут крови не надо, итак антисанитария сплошная.
Некоторое время мы занимаемся готовкой молча.
— Слушай, — вдруг говорит он тихо. — Вот как ты так живешь?
— В смысле? — я закидываю его криво почищенную картошку в кипяток и сыплю соль из пакетика.
— Ну… ни бабок, ни связей. Тебя увольняют, на тебя наезжают всякие придурки, а ты прёшь как танк. У тебя вообще инстинкт самосохранения есть? Откуда в тебе столько этой… железобетонной брони?
Я присаживаюсь обратно на ведро и пожимаю плечами.
— Да с детства, наверное. У меня папа простой рабочий на фабрике. Знаешь, сколько раз у них там зарплату задерживали? Или станки ломались, а штрафы на бригаду вешали? Но он никогда не ныл. Говорил: «Галчонок, если ты честно делаешь своё дело, тебе нечего бояться». Он нас с сестрой один поднимал, после того как мама… ну, ушла.
— Бросила? — уточняет Никита, откладывая нож.