Страница 9 из 71
Глава 2.
Дом, разделённый розами.
Утро в новом времени оказалось неожиданно тихим.
Не стерильным — тихим. Это была другая тишина. Живая. С дыханием дома, с лёгким потрескиванием дерева, с далёким стуком колёс по мостовой, который словно доходил сквозь стены приглушённым эхом.
Элеонор открыла глаза не сразу. Сначала она почувствовала запах.
Дерево. Старое, прогретое временем.
Ткань — выстиранная, но не машиной, а руками.
Воск от свечи.
И что-то ещё… едва уловимое.
Розы.
Она лежала неподвижно, позволяя запахам складываться в картину прежде, чем откроет глаза. Это было профессиональной привычкой — сначала собирать данные, потом действовать.
«Не больница. Не вокзал. Значит, не сон», — спокойно отметила она.
Только после этого она открыла глаза.
Свет проникал сквозь плотные занавеси тонкими полосами, золотистыми и тёплыми. Не электрический, не холодный — настоящий солнечный свет, прошедший через стекло, на котором виднелись неровности старой работы. Лучи ложились на пол длинными прямоугольниками и медленно двигались, будто время можно было видеть.
Элеонор приподнялась на локтях.
Потолок был низким, балки — массивными. Вчера вечером она едва различала их форму в полумраке, а сейчас каждая трещинка была отчётлива. Возраст дерева чувствовался почти физически.
Она провела ладонью по простыне. Грубоватая ткань. Лён. Немного жёсткий, но чистый. Без запаха порошка — только свежесть воды и воздуха.
— Хорошо… — тихо произнесла она.
Голос снова прозвучал молодо. Легче, чем она привыкла слышать. Каждый раз это было странно — словно говорить чужим инструментом.
Она села, осторожно опустив ноги на пол.
Доски были прохладные. Идеально ровных поверхностей здесь не существовало — каждая щель, каждый выступ чувствовались ступнями.
Элеонор поднялась и медленно подошла к окну.
Когда она отдёрнула занавеску, утро ворвалось в комнату полностью.
И она увидела дом.
Вернее — половину дома. Свою.
Каменная стена была тёплого медового оттенка, будто впитала в себя годы солнца и дождя. Окно обрамляла густая зелень — плети роз, поднявшиеся почти до самой крыши.
Белые.
Не снежно-белые, а мягкие, кремовые, с чуть прозрачными лепестками, которые на солнце казались почти светящимися. На краях некоторых лепестков лежали капли росы, и они блестели так ярко, что хотелось протянуть руку и проверить, настоящие ли.
Шипы тонкие, изогнутые, но не угрожающие — скорее цепляющиеся, будто удерживают дом.
Она наклонилась ближе к стеклу.
По другую сторону стены — там, где начиналась соседняя половина — поднимались другие плети.
Красные.
Глубокий, насыщенный цвет. Не алый, а почти тёмный, как густое вино. Бутоны крупнее, лепестки плотнее. Они выглядели сильнее, тяжелее.
И на стыке стен — там, где камень соединял две половины — белые и красные ветви переплетались.
Не смешивались. Не сливались.
Переплетались.
Элеонор медленно выдохнула.
— Символизм… слишком очевидный, — пробормотала она. — Даже неловко.
Она открыла окно.
Воздух был прохладный, влажный, но чистый. В нём не было выхлопов, не было пыли мегаполиса. Только запах земли, листьев, далёкого дыма и роз — теперь уже сильнее, живее.
Она вдохнула глубоко.
Лёгкие будто расширились.
«Если я и застряла в прошлом… у него хотя бы приличный воздух», — подумала она.
Снизу послышался шум — лёгкий звон посуды, шаги, движение.
Сара.
Элеонор оторвалась от окна и посмотрела на комнату внимательнее.
Кровать — простая, но прочная.
Комод — тёмное дерево, немного потёртый.
Кресло у стены — с вышитой подушкой.
Умывальный столик с кувшином воды.
Она подошла к зеркалу.
На неё смотрела девушка.
Большие глаза. Светлые, чуть вьющиеся волосы. Чёткая линия подбородка. Не красавица — но лицо живое, открытое, с каким-то упрямством в выражении.
Она наклонила голову вправо. Отражение повторило.
— Ладно, — сказала она тихо. — Будем знакомы.
Она оделась медленно, изучая каждую деталь одежды.
Платье было тёмно-синим, плотным, с мелкими пуговицами. Нижняя юбка, корсет, чулки — всё требовало последовательности. Пальцы двигались уверенно, будто тело помнило порядок.
«Мышечная память прошлого владельца тела», — отметила она автоматически.
Когда она спустилась вниз, Сара уже стояла у стола, расставляя чашки.
Она повернулась — и её лицо вытянулось от облегчения.
— Вы встали! Я боялась, что вам станет хуже.
— Мне лучше, — сказала Элеонор.
Она села. Стол был деревянный, гладкий от долгого использования. Чашка тёплая, толстостенная.
Запах чая — крепкий, терпкий.
Сара смотрела на неё внимательно. Слишком внимательно.
— Что? — спросила Элеонор.
Сара замялась.
— Вы… как будто другая.
— Я плохо выгляжу?
— Нет… наоборот. Просто… — Сара наклонилась ближе. — Вы вчера смотрели на всё так, будто ничего не помните.
Элеонор медленно подняла брови.
— Разве?
— Да! — Сара развела руками. — Я сказала вам, что вы развелись, а вы сделали такое лицо… будто впервые слышите.
Элеонор замерла.
— Я… что?
— Вы же сами рассказывали… — Сара растерянно нахмурилась. — Что миссис Пембрук выгнала вас. Что мистер Чарльз даже не попытался остановить её. Что вы ушли с чемоданом.
Элеонор почувствовала, как внутри что-то холодно сжалось.
Зеркало.
Повтор.
Сценарий.
Она медленно опустила взгляд на чашку.
— Да… конечно… — тихо сказала она. — Я просто… устала.
Сара облегчённо кивнула.
— Я так и подумала. Вы ведь тогда тоже… почти не спали.
— Тогда?
— Когда всё случилось.
Элеонор сделала глоток чая, чтобы выиграть время.
— Расскажи, — мягко сказала она.
Сара оживилась. Люди любят рассказывать, когда их слушают внимательно.
— Вы жили у них после свадьбы. Миссис Пембрук всё решала. Даже то, что вы должны носить. Она говорила, что вы слишком… самостоятельная. Что жена должна быть мягкой.
Элеонор усмехнулась.
— И послушной?
— Да! — Сара даже хлопнула ладонью по столу. — Именно! А вы всё время спорили. Работали. Говорили, что хотите детей.
Элеонор медленно закрыла глаза.
Тело помнило. Душа — тоже.
— И она… выгнала меня?