Страница 10 из 71
— Сказала, что вы неблагодарная. Что разрушаете её сына. И что без её дома вы никто.
Элеонор открыла глаза.
— Знакомая логика.
Сара смотрела на неё так внимательно, будто ждала, что она заплачет.
Но Элеонор только спокойно кивнула.
— Хорошо. Продолжай.
— Вы уехали. Сняли комнату. Потом нашли этот дом. Купили половину — на последние деньги. И сказали, что начнёте заново.
Сара помолчала.
— Вы правда ничего не помните?
Элеонор посмотрела ей прямо в глаза.
— Я помню, что начинаю заново.
Это было правдой. Просто не той, которую ожидала Сара.
После завтрака Сара ушла — искать комнату для себя.
— Вы же сами сказали, что я могу пожить несколько дней, — напомнила она виновато.
— Конечно, — ответила Элеонор.
Когда дверь закрылась, дом снова стал тихим.
Она медленно обошла комнаты.
Провела пальцами по подоконнику. По спинке кресла. По краю камина.
На полке лежали монеты. Несколько аккуратно сложенных бумажек. Кошелёк.
Финансы.
Она пересчитала.
Немного. Но не ноль.
— Значит, выживем, — сказала она себе.
Она надела плащ и вышла на улицу.
Город был… живым.
Не шумным — но насыщенным. Каменные дома, лавки с вывесками, телеги, прохожие. Женщины в платьях, мужчины в пальто, дети, бегущие по мостовой.
Она купила чай. Хлеб. Немного масла. Сахар.
Держать покупки в руках было странно приятно. Простые действия возвращали контроль.
Когда она возвращалась, солнце уже клонилось к закату.
И он был там.
На крыльце.
Джеймс Кэллоуэй.
Он стоял, опираясь на костыли, и смотрел на переплетение роз, будто они его раздражали лично.
Элеонор замедлила шаг.
Он повернул голову.
Взгляд — холодный. Оценивающий. Угрюмый.
Пауза.
Потом уголок его рта чуть дрогнул.
— Ваши белые снова наступают на мою территорию, мисс Харрингтон.
Голос низкий. Спокойный. С насмешкой.
Она посмотрела на переплетение ветвей.
— Они просто ищут свет.
— Или повод залезть туда, куда не звали.
Она подняла взгляд.
— Это вы про розы?
Он приподнял бровь.
— Пока — да.
Пауза.
Потом он добавил:
— Вы ходите так, будто лечили целую войну.
Она не удержалась от улыбки.
— Возможно, так и было.
Он внимательно посмотрел на неё.
И впервые его взгляд стал не колючим — а заинтересованным.
— Любопытно, — тихо сказал он.
Она поднялась на своё крыльцо.
Между ними было всего несколько шагов.
И ощущение… начала.
Он слегка склонил голову.
— Добрый вечер, соседка.
— Добрый вечер, мистер Кэллоуэй.
Розы между ними тихо шевельнулись от ветра.
И запах их смешался.
Элеонор закрыла за собой дверь и на мгновение прислонилась к ней спиной, словно дом мог подхватить её, если вдруг внутри всё окончательно разъедется на куски.
Снаружи остался Джеймс Кэллоуэй — с его костылями, ледяным взглядом и тем спокойным голосом, в котором насмешка звучала так, будто её выдают по карточкам: строго в определённое время и только тем, кто заслужил.
А внутри — тихий полумрак, запах дерева и нагретого камня, и странное чувство, что она только что открыла дверь не в коттедж, а в новую жизнь. Без права на обратный выход.
Она медленно выдохнула, расправила плечи и с усилием заставила себя двигаться, как будто всё происходящее — обычный день. У неё это получалось хорошо. На работе она могла улыбаться, даже когда пациент говорил: «Доктор, я больше не могу». Она могла шутить, даже когда внутри хотелось лечь рядом с ними и не вставать.
«Хорошо, Харрингтон, — сказала она себе мысленно. — Ты умеешь держать лицо. Сейчас это спасёт тебе мозги».
Она сняла плащ и повесила его на крючок. Ткань была тяжёлой, влажной, пахла дождём и улицей — не асфальтом, а камнем, дымом и тем странным, почти сладким запахом лошадей, который вплетался в воздух города незаметно, но намертво.
Покупки она разложила на столе аккуратно, как в операционной раскладывают инструменты: всё на своё место, всё под рукой. Хлеб, масло, сахар, чай — маленькая крепость против паники.
Её взгляд скользнул по комнате, и она увидела детали, которые вчера ночью ускользнули от усталости.
На подоконнике стоял горшок с чем-то похожим на мяту — тонкие листья, мягкий зелёный цвет. Кто-то заботился. Значит, прежняя мисс Харрингтон не просто выживала — она пыталась сделать дом уютным. Пусть по-своему.
На стене висела небольшая гравюра — пейзаж, где по дороге идут люди в плащах, и над ними нависает небо, слишком большое для маленьких фигур. Картина была с трещинкой в углу, но рамка вытерта до блеска.
У камина лежали два полена, аккуратно сложенные. Рядом — коробка со спичками. Не зажигалка. Спички. Элеонор взяла одну, повертела между пальцами и подумала, что в XXI веке она бы просто щёлкнула выключателем — и всё. Здесь же каждая мелочь требовала участия. Руки, времени, внимания.
«Зато можно не притворяться, что жизнь сама себя обслужит», — мелькнуло у неё.
Она подошла к лестнице и поднялась наверх, чтобы посмотреть дом более внимательно, как врач осматривает новое помещение: где есть опасности, где есть опоры.
На втором этаже пахло сухим деревом и чем-то женским — мылом, травами, чуть кислым запахом стирки. В коридоре было узко, и пол скрипел под каждым шагом.
Она заглянула в маленькую гостевую комнату, где спала Сара. Простая кровать, тонкое одеяло, табурет у стены. Всё так скромно, что Элеонор почувствовала внезапный стыд — не за себя, за эпоху. Люди жили тесно и бедно, и при этом находили силы смеяться.
В собственной спальне она снова остановилась у зеркала.
Лицо девочки — почти девочки — смотрело на неё, а глаза были слишком взрослыми. Она привыкла видеть вокруг себя лица пациентов, которые в тридцать выглядели на пятьдесят, потому что боль старит быстрее времени. А тут… ей дали молодость, но не дали лёгкости. Молодые черты, в которых уже жили две жизни.
Элеонор провела пальцами по линии скулы и поморщилась.
— Ладно, — пробормотала она. — Если ты хотела стать другой, Харрингтон, судьба явно поняла тебя слишком буквально.
Она спустилась вниз и начала готовить чай.
Чайник был тяжёлым, с узким носиком. Она налила воды из кувшина, поставила на плиту и обнаружила, что руки делают всё уверенно: поправить заслонку, подложить полено, чиркнуть спичкой. Тело помнило. Это было пугающе и удобно одновременно.