Страница 11 из 71
Пока вода нагревалась, она нарезала хлеб, намазала масло. Сахар — кусочками, как маленькие белые камешки. В XXI веке она бы уже достала из шкафа йогурт и яблоко. Здесь же завтрак и ужин были делом.
И пока она двигалась, мысли всё равно лезли.
Как она оказалась здесь.
Почему.
Надолго ли.
Её мозг снова попытался уйти в привычный режим — диагностировать невозможное.
«Парасомния? Сомнамбулизм? Нет. Слишком последовательно.
Психоз? Нет. Я критична к происходящему.
Кома? Тогда почему я чувствую запахи и боль?
Травма? Тогда где боль?
А если…»
Она оборвала себя резко, почти зло.
— Стоп, — сказала она вслух. — Харрингтон. Сейчас у тебя две задачи: не умереть и не сойти с ума. В таком порядке.
Она взяла чашку и вышла на крыльцо.
Солнце садилось, и воздух стал мягче. Дневная сырость отступила, уступая место прохладной ясности. Ветер шевелил листья, и розы шептались — если бы она позволила себе такую метафору, она бы сказала, что они шепчутся. Но она помнила правило: никаких оживших домов и лесов.
Поэтому она просто отметила: лепестки дрожали от ветра.
Белые розы на её стороне пахли тонко, чуть сладко, с лёгкой зелёной горчинкой. Красные на стороне соседа пахли иначе — тяжелее, насыщеннее. Как будто и в запахе они спорили.
Элеонор присела на ступеньку своего крыльца, не потому что хотела — потому что ноги внезапно дали понять: «Мы, вообще-то, молодые, но не железные».
Она посмотрела на переплетение ветвей на границе половин и вспомнила слова Кэллоуэя: «наступают на мою территорию».
Внутри шевельнулась улыбка.
«Боже, — подумала она, — мужчина с костылями, который ревнует к розам. Английская трагедия, глава первая».
Она отпила чай и увидела, что на соседнем крыльце снова появился он.
Джеймс Кэллоуэй двигался медленно. Костыли ставил уверенно, но каждый перенос веса был рассчитан. Не показывать боль — это тоже навык. Она знала таких мужчин. Они приходили к ней после травм, после операций, после катастроф, и говорили: «Я в порядке». И только по тому, как они держали плечи, как напряжённо сжимали челюсть, она понимала: нет, не в порядке. Но гордость сильнее боли.
Он сел на край скамьи у двери, положил костыли рядом — небрежно, но так, чтобы можно было схватить мгновенно. Как оружие.
И посмотрел на неё.
Угрюмо. Да.
Оценивающе. Да.
Но теперь в его взгляде было что-то ещё.
Любопытство.
Она подняла чашку чуть выше, как будто это был тост.
— За территориальные войны, — сказала она спокойно.
Он прищурился, как человек, который пытается решить: её надо игнорировать или отвечать.
Ответил.
— Я думал, у вас на это не останется сил. Вы выглядите так, будто весь день таскали на себе взрослых мужчин.
Она моргнула.
Потом медленно улыбнулась — той улыбкой врача, который услышал жалобу пациента и собирается ответить честно, но так, чтобы не добить.
— Удивительно точная диагностика, мистер Кэллоуэй.
Он чуть приподнял бровь.
— Я наблюдателен.
— Это профессиональное?
— Это привычка выживать.
Она посмотрела на его костыли, потом на его лицо.
На секунду захотелось спросить: «Как вы получили травму?»
Но она остановила себя.
Не сейчас. Не так.
Она не имеет права лезть в чужую боль, пока не заслужила доверия. Даже если у неё внутри сидит врач и чешет руками, как наркоман при виде шприца.
Кэллоуэй, будто почувствовав её взгляд, усмехнулся.
Усмешка была бы озорной, если бы не оттенок колючести. Как будто он умеет смеяться, но смеётся осторожно, чтобы никто не подумал, что ему легко.
— Вы всё время смотрите, будто оцениваете, где у человека сломано, — бросил он. — У меня плохие новости, мисс Харрингтон: у меня сломано всё.
Элеонор сделала вид, что задумалась.
— Странно, — сказала она. — По моим наблюдениям, у вас как минимум одна часть работает отлично.
Он ожидал. Саркастической шпильки. И всё же моргнул.
— Какая?
Она подняла чашку и сделала глоток, не спеша.
— Язык.
Пауза.
Вечерний воздух будто стал чуть плотнее.
Кэллоуэй сначала смотрел на неё, потом вдруг коротко рассмеялся. Не громко. Одним выдохом. Как будто смех сам вырвался и тут же испугался.
— Осторожнее, — сказал он. — Здесь за такие слова дамы обычно падают в обморок.
— Я уже падала вчера, — спокойно ответила она. — Квота на обмороки исчерпана.
Он снова усмехнулся, и теперь в усмешке было явное удовольствие.
— Это объясняет, почему вы сегодня такая бодрая.
— Бодрая? — Элеонор посмотрела на него с таким выражением, будто собиралась выписать ему направление к офтальмологу. — Вы точно сыщик? Вам бы к окулисту.
Он чуть наклонил голову, как человек, который признал: да, у неё есть зубы.
— Соседка, — произнёс он лениво, — вы опасны.
— Это комплимент?
— Это предупреждение.
Она улыбнулась и поднялась.
— Тогда я пойду внутрь, пока не нанесла вам моральный ущерб.
Кэллоуэй проводил её взглядом.
— Ущерб уже нанесён, — сказал он почти беззлобно. — Мои розы обижены.
Элеонор обернулась на пороге.
— Ваши розы не обижаются, мистер Кэллоуэй. Они просто колются.
Она закрыла дверь и только тогда позволила себе тихо рассмеяться.
Смех вышел нервный, но живой. Она не смеялась так с того дня, когда Маргарет Уитмор сказала ей: «дети — грязь и расходы». Тогда смех застрял в горле, потому что рядом стоял Эдди и молчал. А сейчас… молчать не хотелось.
В этот момент раздался стук.
Элеонор вздрогнула и выпрямилась.
Стук повторился — осторожный.
— Мисс Харрингтон? Это я!
Сара.
Элеонор открыла дверь.
Сара стояла на крыльце, чуть запыхавшаяся, с узелком в руке и лицом, на котором читалось всё сразу: усталость, возбуждение и лёгкое отчаяние.
— Я нашла комнату, — выпалила она. — Почти.
Элеонор пропустила её внутрь.
— Почти — это как? — спросила она.
Сара сняла плащ, разула ботинки, и Элеонор заметила: пятки мокрые, ткань юбки испачкана грязью. Она бегала по городу, а не «прогуливалась».
— Хозяйка согласна, — сказала Сара, садясь и переводя дыхание. — Но она хочет оплату сразу за месяц. А у меня… — Сара смутилась, — у меня нет таких денег.
Элеонор посмотрела на неё внимательно.