Страница 12 из 71
Сара была не капризной. Не хитрой. Не из тех, кто просит «на пару дней» и остаётся навсегда. Она была честной — и поэтому её неловкость была настоящей.
— Сколько? — спросила Элеонор.
Сара назвала сумму.
Элеонор мысленно перевела её в привычные категории: «столько-то часов работы в клинике». Вышло… терпимо. Но для Сары — непосильно.
Она кивнула.
— Хорошо. Пока живёшь здесь, — сказала она просто.
Сара вытаращила глаза.
— Но… мисс… вы же…
— Я же что?
Сара сглотнула.
— Вы же сами говорили… что не хотите жить одна. Что вам… страшно в этом доме, пока вы не привыкнете. И что если я уйду сразу, вы… — Сара замолчала, словно испугалась собственной откровенности.
Элеонор замерла.
Слова «вы же сами говорили» звучали как удар.
Она вдруг представила: прежняя Элеонор Харрингтон, выгнанная, униженная, молодая, сидит здесь ночью и говорит Саре: «Побудь со мной. Мне страшно одной». И в груди кольнуло.
Потому что… это была правда и сейчас.
Она не хотела жить одна в доме, который ей чужой, в времени, которое ей чужое, с жизнью, которую ей надо будет выковыривать из документов, как занозу.
Она просто не хотела признаваться.
Элеонор заставила себя улыбнуться спокойно.
— Я действительно устала, Сара, — сказала она. — И, кажется, я правда приболела. Так что ты мне полезна как минимум как свидетель моего здравого смысла.
Сара моргнула.
— Свидетель?
— Да. Если я вдруг скажу что-то совершенно нелепое, ты скажешь: «мисc Харрингтон, вы опять устали» — и я поверю.
Сара рассмеялась.
— Вы сегодня странная.
— Не странная, — поправила Элеонор. — Освежённая жизнью.
Сара рассмеялась громче.
— Это звучит… опасно.
Элеонор села за стол и налила чай.
— Рассказывай, — сказала она, будто продолжала утренний разговор. — Мне нужны детали. Чтобы… — она осторожно подбирала слова, — чтобы я не забыла, кто я.
Сара сразу посерьёзнела.
Она взяла чашку обеими руками, как будто держала в них не чай, а что-то важное.
— Вы правда не помните? — тихо спросила она.
Элеонор посмотрела на неё прямо.
— Я помню кусками. Понимаешь? Как после высокой температуры. Как будто мысли в голове есть, но они не мои.
Сара кивнула, принимая объяснение. В XIX веке люди верили в «переутомление» и «лихорадку» гораздо охотнее, чем в невозможное.
— Хорошо, — сказала Сара. — Тогда я расскажу так, как рассказывала бы подруге. Без жалости. Вы жалость не любите.
Элеонор усмехнулась.
— Это верно.
Сара вдохнула.
— Ваша семья была… приличной. Но бедной. После смерти отца вы остались с титулом и долгами. Вы пытались держаться. Вы работали… — Сара улыбнулась, — вы всегда работали, мисс. Даже когда вам говорили, что это «неприлично».
Элеонор слушала и отмечала: да, это похоже на неё. Очень похоже.
— Потом появился мистер Чарльз Пембрук, — продолжила Сара. — Он был… мягкий. Красивый. Вежливый. И вы подумали, что это шанс.
Элеонор опустила глаза в чашку.
Шанс.
Как часто женщины берут «вежливость» за «надёжность».
— Его мать, миссис Огаста, сначала была мила, — сказала Сара и скривилась. — Она всегда сначала мила.
Элеонор кивнула.
— А потом началось, — Сара загибала пальцы. — «Нелл, ты должна говорить тише». «Нелл, ты должна улыбаться чаще». «Нелл, ты должна благодарить». «Нелл, ты не должна работать». «Нелл, дети… дети потом». И всё это так, будто она делает вам одолжение.
Элеонор почувствовала, как внутри медленно поднимается знакомая злость.
— И Чарльз… молчал?
Сара помолчала.
— Он говорил: «мама лучше знает». Или: «давай не будем ссориться». Или: «не сейчас». А вы… вы пытались. Вы пытались сделать из него мужчину. Вы говорили с ним, вы спорили, вы плакали. А потом перестали плакать.
Элеонор медленно выдохнула.
Сара продолжила тихо:
— Когда вы сказали, что хотите ребёнка… миссис Огаста сказала, что вы хотите «привязать» её сына. И что в её доме этого не будет.
Элеонор сжала чашку так, что пальцы побелели.
— Я… — прошептала она, — хотела детей.
Сара посмотрела на неё с сочувствием.
— Я знаю.
Элеонор резко отвела взгляд. Сочувствие было опасным. Оно могло прорвать плотину.
— И она выгнала меня, — произнесла Элеонор ровно, как диагноз.
Сара кивнула.
— С чемоданом. Сказала, что вы неблагодарная и «позорите» их. А мистер Чарльз стоял за её спиной и… — Сара замолчала, подбирая слова. — …делал вид, что у него нет голоса.
Элеонор усмехнулась коротко, без радости.
— Удивительно. У мужчин такого типа всегда прекрасный слух. Они слышат мать. И не слышат жену.
Сара моргнула.
— Вы говорите так, будто… — она осеклась.
— Будто я уже видела это, — закончила Элеонор спокойно. — Да, Сара. Видела.
Сара вздохнула.
— Вы уехали. Сняли комнату. Работали в госпитале. Спали мало. Ели плохо. И однажды вы увидели объявление: половина коттеджа продаётся дёшево. Вы пришли, посмотрели и сказали: «Я возьму».
— Почему дёшево? — спросила Элеонор.
Сара понизила голос.
— Потому что люди шепчутся. Говорят, в этом доме пропал человек. Давно. И что прежние хозяева… — она задумалась, — …как будто исчезли тоже. А потом дом разделили на две половины, чтобы быстрее продать. Две двери — две судьбы. Так говорят.
Элеонор почувствовала лёгкий холодок.
Интрига.
— И всё равно я купила.
— Вы сказали: «Хуже уже было», — с улыбкой ответила Сара.
Элеонор вспомнила собственную мысль утром. Да. Это было её.
Она поднялась и прошлась по комнате, чтобы сбросить напряжение. Лампа горела ровно. Тень от неё дрожала на стене. В камине было тепло. Дом пах хлебом, чаем и розами. И в этой уютной картинке вдруг появлялась тёмная трещина — «пропал человек».
— А мистер Кэллоуэй? — спросила она, возвращаясь к столу.
Сара вздохнула.
— Он купил вторую половину несколько недель назад. Говорят, ему нужна тишина. Но он сам — как шум, только без звука. Он смотрит так, будто всё знает.
— И он правда сыщик?
— Да. И бывший полицейский.
Элеонор кивнула.
— Травма на службе?
Сара посмотрела на неё.
— Вы опять… как доктор.
Элеонор усмехнулась.
— Это диагноз. Не лечится.
Сара не ответила прямо, но кивнула.