Страница 13 из 71
— Говорят, он спасал людей. А потом… что-то случилось. И теперь он ходит на костылях. Женщины раньше на него смотрели… — Сара вздохнула, — …а потом перестали. Не из злости. Из страха. Люди боятся чужой боли.
Элеонор задумалась.
Она вспомнила, как он стоял на крыльце. Как смотрел. Как усмехался. В нём не было «бедняжки». В нём было много гордости.
— Он не любит жалость, — сказала Элеонор скорее себе.
Сара кивнула.
— Не любит. Поэтому, пожалуйста… не жалейте его.
Элеонор подняла бровь.
— Сара, я не умею жалеть так, как вы думаете. Я умею… — она поискала слово, — …работать.
Сара чуть улыбнулась.
— Я знаю. Но он… колючий.
— Я тоже, — спокойно ответила Элеонор.
Сара вдруг рассмеялась.
— Вы сегодня говорите так, будто вам снова двадцать, а не…
Она осеклась, покраснев.
Элеонор посмотрела на неё.
— А не что?
Сара махнула рукой.
— Ничего. Я сказала глупость.
Элеонор сделала вид, что не заметила. Пускай Сара думает, что она оговорилась. Так спокойнее.
Она подошла к буфету, достала маленькую банку и поставила на стол.
— Сахар. Смотри, что у меня есть.
Сара ахнула.
— Ох… мисс… это же…
— Да. Сахар. Жизненно необходимое лекарство, — сухо сказала Элеонор.
Сара рассмеялась, и у Элеонор внутри стало чуть теплее. Смех — это тоже лекарство. Неофициальное, но действенное.
Они ели хлеб с маслом, пили чай, и Сара постепенно расслаблялась. Начала рассказывать про город: где лавка, где булочник, где аптекарь, где рынок. Какие улицы лучше обходить вечером. Где живут «приличные», а где беднота.
Элеонор слушала, впитывая информацию, как губка.
— А где мы вообще? — спросила она наконец, стараясь звучать не слишком «потерянно».
Сара моргнула.
— Мисс… вы серьёзно?
Элеонор сделала усталое лицо и приложила ладонь ко лбу.
— Сара. Я ударилась головой.
Сара тут же всплеснула руками.
— Господи… да, конечно! Мы в… — она назвала место, и это слово звучало для Элеонор чужим, но красивым. — Небольшой городок. До Лондона далеко, но не слишком. Поездом…
Элеонор кивнула.
Поездом. Хорошо. Значит, цивилизация здесь есть. Это успокаивало мозг, который цеплялся за любую рациональность.
— Здесь есть хороший доктор? — спросила она.
Сара кивнула.
— Есть. Доктор Хоукс. Он… строгий. Но вы с ним ладили. Вы говорили, что он «не глупый».
Элеонор улыбнулась.
— Высшая похвала.
Сара снова рассмеялась.
В какой-то момент Элеонор поймала себя на том, что слушает Сару не только как информатора, но и как человека, который держит её на поверхности. Слова Сары были якорем: «ты мисс Харрингтон», «ты купила дом», «ты пережила развод», «ты умеешь работать». Это помогало не провалиться в безумие.
Когда чай закончился, Сара поднялась.
— Я пойду наверх. Если вы не против. Я так устала… ноги гудят.
— Иди, — сказала Элеонор мягче, чем ожидала от себя. — Спасибо, Сара.
Сара остановилась в дверях.
— За что?
Элеонор посмотрела на неё.
— За то, что ты здесь.
Сара покраснела, кивнула и быстро ушла, будто испугалась собственных чувств.
Элеонор осталась одна.
Дом снова стал тихим. Но теперь эта тишина была не пугающей. Скорее… наполненной.
Она подошла к комоду и открыла верхний ящик.
Письма. Ленты. Бумаги.
Она достала купчую и ещё раз посмотрела на своё имя.
Элеонор Харрингтон.
Её.
Она провела пальцем по печати.
Потом взяла письмо с подписью Огасты Пембрук.
Несколько секунд держала его, не вскрывая.
Внутри поднялась привычная волна — злость, обида, отвращение. Но вместе с ними — другое чувство.
Свобода.
Эта свекровь могла писать письма, могла манипулировать, могла шипеть словами. Но она больше не стояла у неё над душой каждый день. Она была далеко. И это уже было победой.
Элеонор аккуратно положила письмо обратно.
— Не сегодня, — сказала она тихо. — Сегодня я выбираю чай и розы.
Она подошла к окну.
Ночь уже опускалась. На улице зажигали фонари, и их свет ложился на мокрую мостовую тёплыми пятнами.
Она увидела, как на соседнем крыльце снова появился Кэллоуэй. Он стоял, опираясь на костыли, и смотрел в сторону улицы, будто ожидал кого-то. Лицо его было напряжённым, но, заметив движение в окне, он повернул голову.
И снова — взгляд. Острый. Привычный.
Элеонор не отступила.
Он чуть приподнял бровь и сделал едва заметный жест — как будто снимает невидимую шляпу.
Она ответила тем же — коротким кивком.
Потом он сказал что-то, но она не услышала сквозь стекло. Однако по его губам легко читалось одно слово:
— Dangerous.
Опасная.
Элеонор тихо усмехнулась.
— Ты ещё не знаешь, насколько, — прошептала она.
Она закрыла штору и повернулась к комнате.
Кровать ждала.
Она легла, чувствуя усталость, но теперь это была нормальная усталость — от жизни, от новых данных, от необходимости держаться.
Она закрыла глаза и позволила себе одну мысль, мягкую, но твёрдую:
«Завтра я начну строить здесь всё заново. Дом. Себя. И, возможно… кого-то ещё, если он перестанет прятаться за костылями и сарказмом».
И где-то внизу, в темноте, розы продолжали пахнуть — белые и красные, переплетённые на границе двух половин дома, словно напоминая: границы существуют, чтобы их однажды пересечь.