Страница 14 из 71
Глава 3.
Человек по ту сторону стены.
Джеймс Кэллоуэй не любил вечер.
Не потому, что темнота приносила тревогу.
Не потому, что тишина была слишком густой.
И уж точно не потому, что одиночество его пугало.
Он не любил вечер потому, что в это время тело начинало помнить.
Днём можно было двигаться. Работать. Раздражаться. Наблюдать.
Можно было отвлекать себя делом, мыслью, разговором, даже сарказмом.
А вечером приходила расплата за каждый шаг.
Он стоял на крыльце, опираясь на костыли, и медленно переносил вес с одной руки на другую. Не спешил. Никогда не спешил. Спешка — привилегия людей, у которых две ноги работают одинаково.
Сустав ныл глубоко, тяжело, тупо. Не резкая боль — к ней можно привыкнуть. Эта была хуже. Тягучая. Упорная. Как будто внутри кости застрял холод.
Он знал это ощущение наизусть.
Если бы боль можно было описать цветом — она была бы тёмно-серой. Матовой. Без блеска.
Он слегка поморщился, но только на секунду. Лицо почти не изменилось. Мышцы давно выучили, что показывать — слабость, а что оставлять внутри.
Вечерний воздух был прохладный. Чистый. После дневной сырости он становился прозрачнее, и запахи становились отчётливее.
Земля. Камень. Дым.
И розы.
Он бросил короткий взгляд на переплетение ветвей на границе домов.
Белые — с её стороны.
Красные — с его.
Ветви пересекались у самой каменной линии, словно кто-то нарочно позволил им встретиться — но не дальше.
Он не любил эти розы.
Вернее… не так.
Он не любил то, что они означали.
Разделение.
Чёткую линию, которую видно всегда.
Он перевёл взгляд на окно соседней половины.
Свет внутри был тёплый, ровный. Лампа горела стабильно, не дрожала. Значит, она не суетится. Значит, не мечется по комнате. Значит… устроилась.
Он поджал губы.
Она появилась слишком внезапно.
Сначала — разговоры в городе: «половину коттеджа купила какая-то леди», «из Лондона», «развелась», «медсестра», «не боится работы».
Потом — её шаги в доме. Лёгкие. Быстрые. Уверенные.
Потом — запах трав, который стал появляться иногда у окна.
А вчера — падение в госпитале.
Сегодня — взгляд.
Он привык наблюдать за людьми. Работа выучила.
Люди, которые пережили удар судьбы, двигаются иначе. Они осторожнее. Медленнее. Их взгляд скользит, не цепляется. Они экономят силы.
Она — нет.
Она смотрела, будто измеряла расстояние до цели.
И говорила… странно.
Он чуть усмехнулся, вспомнив её слова о войне.
Женщина, которая только что упала без сознания, не говорит «квота на обмороки исчерпана».
Так не говорят.
Он опустился на скамью у стены. Медленно. Сначала опора на руки. Потом перенос веса. Потом нога.
Каждое движение — схема. Проверенная. Отработанная.
Никогда не позволять телу решать само.
Костыли он поставил рядом. Рукояти были отполированы ладонями до мягкого блеска. Дерево под пальцами тёплое — всегда. Он давно заметил: если держать их дольше, чем нужно, становится легче. Как будто опора передаёт тепло.
Смешно.
Он не верил в символы. Только в механические причины и последствия.
Он поднял взгляд — и увидел движение за её занавеской.
Она стояла у окна.
Не пряталась. Не отворачивалась. Не делала вид, что не смотрит.
Смотрела прямо.
Он чуть наклонил голову.
Она не отступила.
Интересно.
Большинство людей, встретившись с его взглядом, начинали суетиться. Или улыбаться слишком широко. Или отворачиваться.
Она — нет.
Он едва заметно приподнял бровь.
Ответила.
Спокойно. Чётко. Почти… профессионально.
Как будто они оба участвовали в молчаливом эксперименте.
Он медленно выдохнул.
Опасная, сказал он губами.
И увидел, как уголок её рта дрогнул.
Она поняла.
Хорошо.
Он поднялся со скамьи и вошёл в дом.
Внутри было прохладнее. Каменные стены держали температуру лучше, чем дерево. Воздух пах металлом, бумагой и кожей.
Его половина коттеджа выглядела иначе.
Меньше вещей.
Меньше уюта.
Больше порядка.
Стол у окна. Карта города, приколотая к доске. Бумаги сложены стопками — не идеально ровно, но по системе, понятной только ему. Книжная полка — в основном справочники и отчёты. Пара стульев. Камин. Ничего лишнего.
Он не любил лишнего.
Лишнее цепляет взгляд. Отвлекает. Размягчает.
Он подошёл к столу, опёрся на него руками и несколько секунд просто стоял, позволяя весу тела распределиться.
Потом медленно сел.
Сустав снова отозвался тупым жаром.
Он стиснул зубы, потянулся к ящику и достал бинт. Не глядя, начал аккуратно фиксировать колено плотнее. Пальцы двигались уверенно, быстро. Он делал это сотни раз.
Пока работал — думал.
О ней.
О её походке.
О том, как она держит плечи — прямо, но без напряжения.
О том, как она смотрит на людей — не поверх, не снизу, а прямо.
О том, как она отвечает на сарказм — не обижаясь, а возвращая.
Он не любил людей, которые умеют отвечать.
Такие не отступают.
Он затянул бинт сильнее, чем нужно, и остановился.
— Чёрт, — тихо сказал он.
Боль вспыхнула острее.
Он ослабил давление, медленно выдохнул.
Глупо.
Он не должен злиться из-за женщины, которая просто… живёт рядом.
Он поднялся, взял трость, стоявшую у стены, и сделал несколько шагов по комнате без костылей.
Медленно. Осторожно. Контролируя баланс.
Раз.
Два.
На третьем шаге нога дрогнула.
Он резко остановился, опёрся о стол, стиснув зубы.
— Не сегодня, — выдохнул он.
Трость он поставил обратно.
Слишком рано.
Он подошёл к окну.
Её свет всё ещё горел.
Он видел тень — она двигалась по комнате. Останавливалась. Снова двигалась. Ровный ритм. Без паники.
Она осматривает пространство, понял он.
Адаптируется.
Он знал этот тип поведения. Новые места, новые условия — сначала картография. Где что стоит. Как открываются двери. Где скрипит пол.
Военные так делают.
Полицейские тоже.
Он медленно провёл пальцем по стеклу.
— Кто ты такая, мисс Харрингтон… — пробормотал он.
Ответа, разумеется, не было.
Он отвернулся, подошёл к столу и взял папку с делом.
Мальчик.
Пропал три недели назад.
Видели у реки.
Следы оборвались.