Страница 15 из 71
Он открыл папку, но взгляд всё равно возвращался к стене, за которой находилась её половина дома.
Он слышал, как она смеётся.
Тихо. Коротко. Но… искренне.
Он замер.
Смех был не истерический. Не нервный. Не светский.
Настоящий.
Он закрыл папку.
Смех людей, переживших потерю, обычно звучит иначе. Либо слишком громко. Либо слишком редко.
Её смех… не был сломан.
Он медленно сел.
Интересно.
Очень интересно.
Снаружи ветер усилился, и ветви роз ударились о стену мягким шелестом.
Он перевёл взгляд на границу домов.
Красные лепестки почти касались белых.
Он вспомнил её слова:
«Они просто ищут свет».
Он усмехнулся.
— Или повод лезть туда, куда не надо.
Он встал и снова вышел на крыльцо.
Ночь окончательно опустилась. Фонари горели ровно. Воздух стал холоднее, но прозрачнее.
Он сделал несколько шагов вперёд, остановился на границе каменной линии между половинами.
Посмотрел на переплетение ветвей.
Медленно протянул руку и отодвинул одну белую ветку, которая перелезла на его сторону.
Шип зацепил кожу.
Капля крови выступила сразу.
Он не отдёрнул руку.
Просто смотрел.
Потом тихо усмехнулся.
— Колючие, значит.
Он вытер кровь платком и вернулся на своё крыльцо.
И снова посмотрел на её окно.
Свет всё ещё горел.
Он поймал себя на том, что ждёт, когда он погаснет.
Когда она ляжет спать.
Когда дом станет полностью тихим.
Он не мог объяснить себе, зачем.
Но ждал.
И только когда свет наконец погас, он медленно развернулся и вошёл внутрь.
Ночь стала глубже.
А в его голове впервые за долгое время появилась мысль, которая не была связана ни с болью, ни с работой, ни с прошлым.
Мысль была простой.
Жизнь по ту сторону стены изменилась.
И, возможно… его — тоже начнёт меняться.
Он не был уверен, хочет ли этого.
Но впервые за много месяцев — ему стало любопытно.
Утро пришло без разрешения.
Джеймс проснулся ещё до рассвета, потому что тело всегда опережало часы. Сначала оно напоминало о себе тупой тяжестью в ноге, потом подтягивалось остальное: плечи, запястья, поясница. Как будто внутри него кто-то всю ночь перекладывал камни, а к утру забыл сложить обратно.
Он лежал, глядя в темноту, и слушал дом.
Дом был старым, но честным. Он скрипел только там, где должен скрипеть. Он пах дымом, бумагой и холодным камнем. Никаких лишних запахов. Никаких лишних звуков. Никаких лишних людей.
Пока не появилась она.
Он услышал шаги за стеной. Лёгкие. Ровные. Не крадущиеся. Не суетливые. Точно отмеренные.
Она вставала рано.
Рабочая привычка, отметил он. Или тревожная. Или и то и другое.
Он медленно сел, опустил ноги на пол и некоторое время сидел неподвижно, пока не перестало тянуть под коленом. Утро всегда начиналось с переговоров с собственным телом.
«Договоримся», — мысленно сказал он себе. — «Ты не разваливаешься до обеда, я не устраиваю себе лишних подвигов».
Потом он встал, взял костыли и дошёл до умывальника.
Вода была ледяной. Он умылся, сжал зубы, чтобы не выругаться, и посмотрел на своё отражение.
Лицо было всё тем же, каким он его запомнил: тёмные волосы, чисто выбритый подбородок, глаза, которые редко выдавали, что он чувствует. Он выглядел моложе своих лет, но это было не подарком природы, а побочным эффектом привычки держать себя в руках. Когда ты не позволяешь себе расслабляться, морщины появляются иначе.
Он вытер лицо, поправил рубашку, застегнул жилет, накинул сюртук. Одежда сидела идеально, и это тоже было его защитой. Человек в аккуратном сюртуке выглядит так, будто у него всё под контролем.
Даже если он ходит на костылях.
Он спустился вниз, заварил чай, открыл папку с делом пропавшего мальчика и попытался заставить мозг заняться тем, что действительно важно.
Он пробежал глазами записи.
Фамилия семьи была громкой, но Джеймс старался не думать о статусе. Статус приносил только давление и раздражающие визиты людей, которые уверены, что деньги заменяют время.
Мальчик пропал возле реки. Видели его в компании двоих подростков. Следы оборвались у старой пристани.
Джеймс отметил это снова, как отмечал уже десятки раз.
Пристань.
Старая баржа.
Склад у воды.
Он поставил на карту маленькую отметку.
Потом поднял голову и поймал себя на том, что слушает шаги за стеной.
Теперь шаги были ближе к двери. Скрип ступеней. Шорох ткани. Звук, как будто ставят чайник.
Он невольно усмехнулся.
В соседнем доме тоже заваривали чай.
Это было одновременно смешно и раздражающе. Слишком домашне. Слишком… как у людей.
Он поставил чашку на стол, взял костыли и вышел на улицу.
Утро было свежим. Туман висел низко, и от него мокли волосы. Дорога блестела, будто её натирали. В воздухе пахло водой, дымом и розами, которые за ночь напитались влагой.
Розы.
Он поднял взгляд на переплетение ветвей.
Шип всё ещё оставил на коже тонкую царапину. Ничего серьёзного. Но царапина жгла, как маленькое напоминание.
Он подошёл к границе половин дома, осмотрел белые ветви, которые упрямо тянулись на его сторону, и уже собрался отодвинуть их, как услышал открывающуюся дверь рядом.
Скрип.
Белая дверь её половины распахнулась, и на крыльцо вышла она.
Элеонор Харрингтон.
Утренний свет сделал её волосы чуть золотистыми. Не белыми, не платиновыми, а тёплыми, будто их касалось солнце. Платье на ней было тёмное, синее, простое, но сидело аккуратно. Корсаж подчёркивал линию плеч, юбка была чуть приподнята, чтобы не собирать грязь. На руках тонкие перчатки.
Она выглядела… собранной.
Не как женщина, которая должна была бы быть разбита разводом, изгнанием и бедностью. Скорее как человек, который привык убирать боль в карман и идти дальше.
И в то же время её лицо, когда она заметила его, стало на секунду другим.
Глаза расширились. Слегка. Совсем чуть-чуть. Но Джеймс уловил. Это было не восхищение. Не страх.
Оценка.
Она смотрела не как леди. Она смотрела как специалист.
Он почувствовал лёгкое раздражение.
Она сделала шаг вперёд и остановилась на верхней ступеньке своего крыльца. Между ними было всего несколько шагов и переплетение ветвей, которые пахли мокрой зеленью.
— Доброе утро, мистер Кэллоуэй, — произнесла она ровно.