Страница 8 из 71
— Он меня пока не переносит. Это усложняет процесс.
Сара внезапно рассмеялась.
— О, мисс… он никого не переносит. Это у него… талант.
Элеонор почувствовала, как усталость наконец накрывает её волной. Тяжёлой, тёплой. Она выпила настой до конца и поднялась.
— Пойдём спать, — сказала она.
Сара повела её наверх. Лестница была узкой, ступени скрипели. На втором этаже пахло деревом и старым бельём.
Спальня Элеонор оказалась маленькой, но аккуратной. Кровать, комод, зеркало в тяжёлой раме.
Зеркало.
Элеонор остановилась перед ним, чувствуя, как сердце ускоряется.
Она увидела себя — и не себя.
Молодое лицо. Светлые, чуть вьющиеся волосы. Большие голубые глаза, слишком серьёзные для девятнадцати. Миловидная — да. Не ослепительная красавица. Но в этой миловидности было что-то упрямое, почти дерзкое.
Она коснулась щеки.
— Это… я, — прошептала она.
Сара стояла в дверях и молчала, будто чувствовала, что сейчас лучше не вмешиваться.
Элеонор медленно выдохнула.
— Спокойной ночи, Сара.
— Спокойной, мисс.
Сара ушла в свою комнатку, и дом снова погрузился в тишину.
Элеонор легла, ощущая, как корсет давит на рёбра. Она попыталась расстегнуть — и обнаружила, что пальцы ловко справляются с крючками, будто делали это сотни раз. Тело помнило. Значит, память прежней мисс Харрингтон внутри него была. Где-то.
Она сняла платье, натянула простую рубашку и села на край кровати. Лампа на тумбочке светила жёлтым, уютным светом. Снаружи стучал дождь.
И только теперь, когда работа закончилась, а Сара ушла, мысли набросились на неё стаей.
«Ты в прошлом».
«Это невозможно».
«Ты не можешь вернуться».
«Ты не знаешь, что будет завтра».
«Ты не знаешь, кто ты здесь».
«Ты не знаешь, почему именно ты».
Элеонор обхватила голову руками.
— Так, Харрингтон, — сказала она вслух. — Без истерики. Ты уже была выгнана с чемоданом. Ты уже пережила унижение. Ты уже справлялась. Значит, справишься и теперь.
Слова звучали смешно в этом старом доме. Но они работали. Работали всегда.
Она встала и подошла к комоду. Открыла верхний ящик.
Там лежали бумаги.
Аккуратно сложенные, перевязанные лентой. Письма. Квитанции. Документы.
Элеонор взяла верхнее письмо и увидела чужой почерк. Подпись: Augusta Pembroke.
Она почувствовала, как по спине пробежал холодок.
Свекровь.
Зеркальная.
Элеонор опустилась на стул, держа письмо в руках, будто оно могло укусить.
«Мисс Харрингтон, — подумала она, — кажется, у тебя здесь тоже есть женщина, которая хочет, чтобы ты была удобной».
Она перевернула письмо, не вскрывая.
— Не сегодня, — сказала она, словно ставя границу. — Сегодня у меня хватило манипуляторов на один век.
Она убрала письмо обратно и увидела другой документ — на плотной бумаге, с печатью.
Купчая.
Половина коттеджа принадлежала Элеонор Харрингтон.
Своё.
Дом.
Опора.
Она провела пальцем по печати и вдруг ощутила, как что-то внутри становится чуть твёрже. Если судьба выбросила её сюда — значит, дала не пустоту. Дала фундамент.
Снаружи снова послышался слабый звук — будто костыль ударил о дерево. Элеонор подошла к окну, осторожно выглянула.
На соседнем крыльце мистер Кэллоуэй поднимался. Медленно, тяжело. Он поставил костыли, перенёс вес, сделал шаг. Второй.
Каждое движение было отработанным, но в нём чувствовалась боль — не показная, скрытая.
Элеонор поймала себя на мысли: «неправильная опора, перегруз правой стороны, мышечный спазм…» — и тут же остановилась.
Она не должна была смотреть. Не должна была анализировать. Не должна была вмешиваться.
И всё же…
— Упрямый, — пробормотала она. — Как будто это лечит.
Мистер Кэллоуэй исчез в доме, и тьма снова сгладила всё.
Элеонор закрыла штору, вернулась к кровати и легла. Тело было молодым, но усталость — настоящей.
Она лежала и слушала дождь.
И впервые позволила себе не бороться с мыслью, а просто принять её, как принимают диагноз, который не нравится, но который нельзя отрицать.
Она здесь.
Она — Элеонор Харрингтон.
У неё есть дом.
У неё есть работа, которая держит её на ногах.
И где-то рядом — мужчина на костылях, который смотрит так, будто никому не позволит приблизиться.
Элеонор улыбнулась в темноте — тихо, с иронией.
— Отлично, Харрингтон, — прошептала она. — Добро пожаловать в век, где нет антибиотиков, но зато есть розы, костыли и ещё одна свекровь.
Её глаза закрылись.
А в голове, уже почти на границе сна, возникло странное, упрямое обещание — не миру, не судьбе, не прошлому.
Себе.
«Я не буду жертвой. Ни здесь. Ни когда-либо».
И с этой мыслью Элеонор уснула — впервые за долгие месяцы не на чемодане, а в доме, который, как ни странно, уже начал становиться её опорой.