Страница 59 из 71
Утро было уже не серым — просто холодным. Воздух резал щёки, под ногами хрустел мелкий гравий, и от этого хруста Элеонор хотелось смеяться и плакать одновременно: смешно, что мир продолжает хрустеть, будто ничего не произошло; страшно, что он действительно продолжает.
Джеймс шёл рядом, чуть впереди, трость стучала ровно, но его плечи были слишком жёсткими — будто он до сих пор держал в руках чужие руки, чужие слова, чужие угрозы и не знал, куда их девать. Иногда он бросал короткий взгляд по сторонам, проверяя улицу, окна, углы. Привычка. Защитный механизм. И только когда они свернули на «свою» улицу, он впервые выдохнул чуть глубже.
Блейк догнал их у перекрёстка, придерживая фуражку, потому что ветер пытался унести её, как ненужную мысль.
— Ну что, — буркнул он. — Теперь можно спать?
Элеонор посмотрела на него, и у неё дёрнулся уголок губ.
— Вы — можно. Мы — нет.
Блейк скривился.
— Вот за что мне такая служба… Я хотел быть героем, а стал нянькой вашим драмам.
— Вы стали хорошей нянькой, — сухо сказал Джеймс.
Блейк остановился, посмотрел на него так, будто не понял, это сейчас похвала или оскорбление.
— Это… комплимент?
Джеймс пожал плечами.
— Факт.
Блейк фыркнул.
— Ладно. Факт так факт. Слушайте внимательно: это ещё не финал с документами. Арест — это громко, но дальше начинается то, от чего у людей обычно сдают нервы: протоколы, свидетельства, заседания, показания. И самое главное — слухи.
Элеонор кивнула.
— Слухи мы тоже будем держать под светом.
— Вот это мне нравится, — пробормотал Блейк, — когда вы говорите как взрослые.
Джеймс чуть повернул голову:
— А вы, констебль, когда начнёте говорить как человек, который умеет отдыхать?
Блейк посмотрел на него с усталой злостью.
— Я умею отдыхать. Просто не сейчас. Сейчас у меня на руках город, Пембруки и вы двое. А это, простите, не отпуск.
Элеонор тихо сказала:
— Спасибо.
Блейк махнул рукой:
— Не начинайте. Я от “спасибо” краснею и начинаю делать глупости.
И добавил уже деловым тоном:
— Я отправлю двух людей к вашему дому на ближайшие два дня. Чтобы никто не полез “отомстить” за высокго со шрамом. Их сеть не вся держалась на нём. Есть те, кто любит работать “по инерции”.
Элеонор почувствовала, как внутри снова мелькнул холод.
— Они могут прийти?
— Могут, — коротко ответил Блейк. — Но теперь они не будут приходить уверенно. Теперь они будут приходить осторожно. А осторожных ловить легче.
Джеймс кивнул.
— И ещё, — добавил Блейк, — мистер Хоук просил вам передать: он будет у вас в полдень. С бумагами. И с очень злым настроением.
Элеонор усмехнулась.
— Это хорошо. Злые юристы — полезная порода.
— Особенно когда злость у них направлена не на вас, — буркнул Блейк и, не прощаясь, ушёл в сторону участка.
Дом встретил их тишиной, в которой уже не было ожидания беды, но было ожидание жизни.
Олли сидел на ступеньке лестницы, как вчера, как позавчера, как будто эта ступенька стала его штабом. Он увидел их — и вскочил так резко, что чуть не поехал носком по полированному дереву.
— Ну?! — выдохнул он. — Ну что?!
Элеонор не успела ответить. Олли уже заглянул ей в лицо так близко, будто пытался разглядеть там правду.
— Она больше не придёт? — спросил он тихо, и в этом “тихо” было столько детской надежды, что Элеонор сразу стало больно.
Джеймс присел перед ним, неуклюже — трость мешала, но он всё равно присел.
— Она не придёт сюда, — сказал он спокойно. — Она теперь занята другим. Её вопросы будут решать люди в форме.
Олли моргнул.
— В форме?
— Да, — подтвердил Джеймс. — И это не та форма, которую можно выгладить утюгом, чтобы казаться приличной.
Олли подумал секунду.
Потом выдохнул:
— Ура.
И тут же нахмурился:
— А Сара?
Элеонор сняла плащ.
— Сара придёт сегодня. Но она будет жить отдельно, как мы решили. Это правильно.
Олли сразу напрягся.
— Но… я привык…
Элеонор подошла, присела рядом с ним.
— Олли. Привыкать — это не плохо. Это значит, что ты умеешь доверять. Но взрослые иногда уходят не потому, что бросают, а потому, что делают всё безопаснее.
Олли смотрел на неё внимательно.
— А вы… вы тоже уйдёте?
Элеонор почувствовала, как у неё перехватило дыхание.
Она очень аккуратно взяла его за плечи.
— Я не уйду. Я здесь. Я рядом. И Джеймс здесь.
Олли повернулся к Джеймсу.
— А вы?
Джеймс, не моргнув, сказал:
— Я слишком упрямый, чтобы уходить.
Олли внезапно улыбнулся — так широко, что у Элеонор отлегло от сердца.
— Это хорошо, — серьёзно сказал он. — Упрямые люди надёжные.
Элеонор не удержалась:
— Запомни это. Пригодится.
Олли кивнул, как будто записал в голову.
И тут сверху послышались шаги. Сара. Она вошла в гостиную осторожно, словно боялась, что дом снова окажется ловушкой, но когда увидела Элеонор и Олли, лицо у неё сразу смягчилось.
— Вы вернулись, — сказала она тихо.
Элеонор поднялась.
— Да.
Сара посмотрела на Джеймса.
— Это правда? Её… её забрали?
Джеймс кивнул.
— Да. И тех, кто работал с ней.
Сара закрыла глаза на секунду, потом резко выдохнула — будто из груди вышел камень.
— Я думала, я снова увижу её лицо, — призналась она.
Элеонор подошла ближе и положила ладонь Саре на предплечье.
— Ты увидишь её лицо только если захочешь. А если не захочешь — ты имеешь право жить без этого лица.
Сара кивнула, губы дрожали.
Олли сделал шаг к ней и вдруг протянул руку.
— Держите. Это… это чтобы не трясло.
Сара посмотрела на его ладонь — маленькую, серьёзную — и взяла.
— Спасибо, доктор Олли.
Олли надулся, но от удовольствия.
— Я главный.
— Я помню, — сказала Сара с улыбкой.
И эта улыбка была настоящей.
К полудню пришёл мистер Хоук.
Он вошёл так, будто дверь ему задолжала денег, и он пришёл их забрать. В руках — папка, под мышкой — ещё одна, в глазах — холодная радость человека, которому наконец дали законное право бить словом и подписью.
— Прекрасно, — сказал он вместо приветствия. — Вы живы. Значит, можно работать.
Элеонор усмехнулась.
— Добрый день, мистер Хоук.
— День будет добрым, когда будет поставлена печать, — сухо ответил он и положил папку на стол. — Садитесь.