Страница 60 из 71
Джеймс сел рядом, Элеонор напротив. Сара устроилась чуть в стороне, с тетрадью — уже привычно, как помощница, не как гостья. Олли сидел на ступеньке и делал вид, что он не слушает. Конечно же слушал.
Хоук раскрыл документы.
— Первое: официальная фиксация похищения Сары Миддлтон и попытки давления на неё. Свидетельства: Сара, ребёнок Олли, констебль Блейк, лакей. Я уже отправил запросы. Вам нужно подписать заявление.
Элеонор кивнула.
— Подписываю.
— Второе: уведомление о раздельном проживании и защите имущества. С этого момента любые попытки Чарльза или его семьи заявлять права на ваш дом будут рассматриваться как давление.
— Подписываю, — повторила Элеонор.
Хоук поднял бровь.
— Вы уверены? Обычно в этот момент женщины начинают сомневаться и говорить “а вдруг он изменится”.
Элеонор посмотрела прямо на него.
— Если он изменится, он изменится без моего участия. Я свою жизнь больше не отдаю на эксперименты.
Олли тихо пробормотал:
— Правильно.
Хоук бросил на него короткий взгляд.
— Кто это?
— Главный, — сухо сказал Джеймс.
Хоук кивнул, как будто это всё объясняло.
— Третье: соглашение о создании восстановительного дома и малого приюта под покровительством семей Уолтэм и Брайтон. Они уже подписали свою часть. Остались вы.
Элеонор взяла перо.
Рука не дрожала.
Она подписала.
И в момент, когда перо оторвалось от бумаги, Элеонор вдруг почувствовала — не торжество, а странную нежность. Не к бумагам. К тому, что это теперь реально. Не мечта, не разговор, не «когда-нибудь». Это стало фактом.
Хоук аккуратно сложил документы.
— Всё. Теперь вы не просто женщина, которая “влезла в чужие дела”. Теперь вы учреждение. А учреждение сложнее раздавить.
Элеонор выдохнула.
— Благодарю.
Хоук встал.
— Не благодарите. Лучше делайте. И ещё… — он сделал паузу, — миссис Пембрук будет пытаться выкрутиться через “общественное сочувствие”. Она сыграет роль старой матери, которую “унижают”. Поэтому вам нельзя выглядеть как мстительница. Вы должны выглядеть как спокойный человек, который делает нужное.
Элеонор чуть улыбнулась.
— Я и есть спокойный человек.
Джеймс кашлянул.
Олли фыркнул.
Сара тихо рассмеялась в тетрадь.
Хоук посмотрел на них всех и сказал сухо:
— Прекрасно. У вас хорошая группа поддержки. Главное — чтобы вы не начали поддерживать друг друга кулаками.
И ушёл.
К вечеру на кухне пахло мясным бульоном и хлебом.
Сара привела с собой две женщины, которых нашла через приход: одна принесла бинты и мыло, другая — простыни и пару старых, но крепких одеял. Элеонор принимала всё это спокойно, без “ах”, без лишних слов. Она благодарила коротко, записывала, складывала.
Порядок — это тоже защита.
Когда женщины ушли, Сара осталась на пороге кухни и вдруг сказала:
— Я… рада, что вы не сломались.
Элеонор подняла глаза.
— Я сломалась, — сказала она честно. — Тогда. В XXI веке. Но я собрала себя обратно. И теперь я не даю никому ломать меня второй раз.
Сара кивнула.
— Мне бы так.
— Будет, — ответила Элеонор. — Просто ты ещё не привыкла, что у тебя есть право злиться.
Сара усмехнулась.
— Я учусь.
Олли из гостиной громко сказал:
— Я учитель! Я вас научу!
Элеонор крикнула в ответ:
— Спасибо, доктор Олли, но пока мы без практики укусов.
Олли возмутился:
— Я могу морально!
Джеймс, сидевший у окна, не поднял головы, но сказал:
— Морально можно. Но только по расписанию.
Элеонор повернулась к нему:
— Ты сейчас всерьёз предложил расписание укусов?
Он поднял взгляд.
— После сегодняшнего дня я верю, что у тебя есть расписание на всё.
Элеонор фыркнула:
— Да. На тебя тоже.
Он прищурился, и в этом взгляде было уже не только спокойствие. Там была искра — та самая, которую они слишком долго держали под контролем.
Сара кашлянула и сделала вид, что ей срочно нужно уйти в кладовую.
Олли шмыгнул мимо и прошептал ей заговорщически:
— Они сейчас будут… разговаривать.
Сара прошептала в ответ:
— Тсс.
Элеонор слышала, конечно. И почувствовала, как у неё уши стали горячими.
— Олли! — строго сказала она.
Олли невинно поднял брови.
— Я ничего.
— Ты всё, — сухо сказал Джеймс.
Олли важно кивнул:
— Я главный.
И исчез на лестнице.
Позже, когда дом наконец стих, Элеонор вышла на крыльцо.
Воздух был прохладный, пахло землёй и розами. Белые лепестки уже не казались угрозой — просто цветом. Красные — просто красными.
Джеймс вышел следом.
Он остановился рядом, не касаясь, но близко.
— Ты дрожишь, — сказал он тихо.
Элеонор усмехнулась.
— Это не от холода.
Он молчал секунду.
— От чего.
Элеонор посмотрела вперёд, туда, где улица уходила в темноту.
— От того, что теперь можно жить. И это почему-то страшнее, чем бороться.
Джеймс медленно кивнул.
— Я понимаю.
Она повернулась к нему.
— Ты правда понимаешь?
Он посмотрел на неё внимательно, без шуток.
— Когда всё время держишь удар, ты знаешь, куда ставить ноги. А когда ударов нет… нужно учиться просто стоять.
Элеонор почувствовала, как в горле встал ком.
— И как учиться?
— Не одному, — сказал он просто.
Она молчала.
Он тоже.
Пауза была густая, тёплая, опасная — потому что за ней начинались слова, которых они пока избегали.
Элеонор спаслась привычным способом — тихо, с улыбкой:
— Джеймс… ты сейчас звучишь как человек, который собирается сделать признание.
Он едва заметно улыбнулся.
— Я звучал бы хуже, если бы пытался пошутить.
— Попробуй, — сказала она.
Он сделал вид, что думает.
— Хорошо. Я признаюсь: я скучал по твоему сарказму, когда тебя не было в холле Пембруков.
Элеонор фыркнула, но взгляд стал мягче.
— Это не признание.
— Тогда… — он наклонил голову, — …я признаюсь, что когда тебя могли ударить словами там, я хотел ударить кого-то руками.
Элеонор замерла.
Это было честно. И слишком близко.
Она тихо сказала:
— Я тоже.
Джеймс смотрел на неё долго. Потом очень спокойно произнёс:
— Завтра будет легче.
Элеонор тихо усмехнулась:
— Ты оптимист.