Страница 54 из 71
— Пространство для работы. И для… — она замолчала на секунду, не желая произносить слово “чувства”, — …для спокойствия.
Сара вдруг улыбнулась. Слабой улыбкой, но искренней.
— Поняла.
Элеонор добавила:
— И ещё. Ты будешь моим помощником официально. В восстановительном доме. Я скажу это людям. Чтобы никто не думал, что ты здесь “просто так”.
Сара выдохнула.
— Спасибо.
Элеонор коротко кивнула.
— И если кто-то снова попытается тебя тронуть, ты кричишь. Громко. Не стесняешься. Ты не обязана быть приличной, когда тебя тащат.
Сара впервые за всё утро рассмеялась нормально.
— Я буду кричать так, что вы удивитесь.
— Я не удивлюсь, — сухо сказала Элеонор. — Я тебя знаю.
Во второй половине дня пришёл посыльный.
Мальчишка с красным носом, в слишком большой куртке, с пакетом бумаг. Он оглянулся по сторонам, будто боялся, что его схватят, и протянул пакет Элеонор.
— Это вам, мэм. От… — он запнулся, — …от миссис Пембрук.
Элеонор взяла бумаги.
Запах — дорогой бумаги, свежих чернил, и чуть-чуть — духов. Как будто Огаста хотела, чтобы её присутствие осталось даже на листе.
Она развернула.
Там было уведомление. Холодное, юридическое, аккуратное. Про “неподобающие действия”, “нарушение супружеских обязанностей”, “неблагоприятное окружение”, “угроза репутации”.
И отдельный лист.
Письмо от Чарльза.
Элеонор посмотрела на подпись и почувствовала странное: не боль, не тоску, а раздражение. Он снова пытался говорить с ней через бумагу, потому что живьём у него не хватало позвоночника.
Она прочла быстро.
“Нелл, я не хотел. Мама давит. Я скучаю. Вернись. Я обещаю, что всё будет иначе.”
Элеонор тихо рассмеялась.
Джеймс, стоявший у окна, повернулся.
— Что там.
Она протянула ему письмо.
Он прочёл и поднял глаза.
— “Обещаю, что всё будет иначе”, — повторил он сухо. — Это любимая фраза слабых.
Элеонор кивнула.
— Слабых и ленивых. Потому что иначе — это работа.
Джеймс аккуратно сложил письмо обратно.
— Ты что будешь делать?
Элеонор посмотрела на бумаги.
— Я сделаю то, что Огаста ненавидит.
— Что?
— Я не отвечу ей сразу. Я отвечу ей публично.
Джеймс поднял бровь.
— Как.
Элеонор медленно сказала:
— Завтра на собрании. Перед комитетом. Перед людьми. Перед теми, кто уже приносит одеяла. Я скажу: да, я развожусь. Да, я открываю приют. Да, я буду работать. И да, если кто-то считает это позором, он может не приносить сюда свои приличия.
Джеймс смотрел на неё долго.
Потом тихо сказал:
— Ты понимаешь, что она попытается ударить снова.
— Пусть, — ответила Элеонор. — Теперь каждый удар будет слышен всем.
Джеймс кивнул.
И вдруг добавил, совсем тихо:
— Я рядом.
Элеонор почувствовала, как внутри всё сдвинулось. Опять. Как будто кто-то переставил мебель в комнате её сердца, и теперь невозможно сделать вид, что всё “как было”.
Она спаслась сарказмом.
— Джеймс, не говори так спокойно. Я начинаю думать, что ты романтик.
Он прищурился.
— Я не романтик.
— Тогда что ты?
— Практик, — ответил он. — Я вижу, где моя сторона. И стою там.
Элеонор хотела что-то ответить, но в дверь постучали.
Не громко.
Осторожно.
Слишком осторожно для толпы.
Элеонор открыла.
На пороге стоял Тоби.
Весь мокрый, как будто его окунули в бочку. Глаза горят, рот готов выдать тысячу слов.
— Мисс, — выдохнул он. — Там… там кое-что есть. Про белую розу.
Элеонор мгновенно напряглась.
— Говори.
Тоби оглянулся, будто боялся, что его услышат.
— Сэм сказал… что видел того высокого. Не у мельницы. А у дома Пембруков. Днём. Вчера. Он разговаривал с их лакеем. И потом… — Тоби проглотил слюну, — …потом у рыбного двора нашли того мёртвого с розой.
Джеймс подошёл ближе.
— Ты уверен?
Тоби кивнул так энергично, что капли полетели с волос.
— Сэм уверен. Он сказал: “у высокого шрам у уха”. Я запомнил. Шрам.
Элеонор резко посмотрела на Джеймса.
— Значит, Огаста связана не только словами.
Джеймс молча сжал трость.
Блейк, который вошёл как раз в этот момент, услышал последние слова и выругался тихо, очень по-констебльски.
— Вот этого я и ждал. Чтобы ваши семейные дрязги оказались связаны с преступниками.
Элеонор сказала спокойно:
— Это не дрязги. Это метод. Огаста привыкла покупать людей. И если ей понадобились похитители, значит…
— Значит, она уже давно не играет честно, — закончил Джеймс.
Тоби поднял руку, как ученик:
— А можно я ещё скажу?
Блейк посмотрел на него.
— Скажи. Только быстро.
Тоби выпалил:
— Сэм слышал, как лакей говорил: “сегодня ночью шляпка приказала”. Он так сказал. “Шляпка”. Поняли?
Элеонор медленно выдохнула.
— Поняли.
Джеймс посмотрел на Блейка.
— Нам нужны доказательства связи Огасты с их сетью.
Блейк мрачно кивнул.
— Иначе она выкрутится.
Элеонор подняла подбородок.
— Тогда мы не дадим ей выкрутиться.
И в этот момент она поняла: они подошли к той грани, где “семейная история” перестала быть только про развод и свекровь. Теперь это было про власть, преступление, детей и дом, который стал угрозой для тех, кто живёт в тени.
Элеонор посмотрела на розы за окном. Белые и красные ветви переплетались всё плотнее.
Дом не сдавался.
И она тоже.