Страница 52 из 71
— Я ушла из дома, потому что меня выгоняли, — сказала она ровно. — Я отказалась от обязанностей, которые заключались в том, чтобы быть вашей сиделкой. Я живу рядом с мужчиной, который уважает меня. И я собираю вокруг себя детей, которых вы предпочитаете не видеть.
Огаста усмехнулась.
— И это вы называете честью?
— Да, — сказала Элеонор. — Я называю это честью.
Чарльз вдруг тихо сказал:
— Нелл, вернись. Пожалуйста. Это можно решить.
Элеонор повернулась к нему.
— Ты хочешь, чтобы я вернулась?
— Да.
— Ты готов жить отдельно от матери?
Чарльз замолчал.
Огаста резко сказала:
— Это недопустимо!
Элеонор подняла бровь.
— Вот и ответ.
Джеймс сказал тихо, но так, что все услышали:
— Мистер Пембрук, вы взрослый мужчина. Вопрос простой: вы хотите быть мужем или сыном?
Чарльз побледнел.
— Я…
Он посмотрел на мать.
И всё стало понятно.
Огаста улыбнулась победно.
Элеонор кивнула.
— Я не вернусь.
Огаста сжала перчатки в руке.
— Тогда вы получите развод. С позором.
Юрист Хоук поднялся.
— Развод будет оформлен. Имущество мисс Харрингтон останется при ней. Попытка оспорить приведёт к публичному процессу с упоминанием похищения.
Огаста резко повернулась к нему.
— Вы смеете…
— Да, — спокойно ответил Хоук.
Генри Уолтэм добавил:
— И я лично прослежу, чтобы процесс стал публичным.
Огаста замерла.
Впервые в её лице появилась трещина.
Она медленно перевела взгляд на Элеонор.
— Ты думаешь, что выиграла?
Элеонор спокойно ответила:
— Нет. Я думаю, что вы больше не можете управлять мной.
Огаста улыбнулась — но в этой улыбке уже не было уверенности.
— Ты пожалеешь.
Элеонор сделала шаг вперёд.
— Нет. Пожалеете вы. Потому что сегодня вы потеряли невестку. И приобрели противника.
Тишина стала плотной.
Огаста медленно надела перчатки обратно.
— Хорошо. Тогда посмотрим, кто устанет первым.
Она повернулась и вышла.
Чарльз задержался на секунду, посмотрел на Элеонор — и впервые в его взгляде не было уверенности, что он прав.
Потом ушёл.
Дверь закрылась.
И комната будто выдохнула.
Сара медленно села.
Олли спрыгнул со ступеньки.
— Мы победили? — спросил он.
Блейк хмыкнул.
— Мы начали.
Элеонор посмотрела на Джеймса.
— Это только начало, да?
Он кивнул.
— Но теперь она не в тени.
Элеонор глубоко вдохнула.
Свет из окна падал на розы, и белые лепестки казались почти прозрачными.
— Тогда строим дальше, — сказала она.
Джеймс посмотрел на неё.
— Строим.
И в этом слове было больше, чем про дом.
Когда дверь за Огастой закрылась, в доме на секунду наступила тишина, похожая на пустоту после удара. Не облегчение — именно пауза, в которой все ещё слышится эхо чужого голоса.
Элеонор стояла у камина и не двигалась. Ей казалось, что если она сейчас позволит себе сесть или расслабить плечи, то изнутри хлынет всё сразу: злость, дрожь, усталость, желание смеяться и желание схватить Огасту за шляпку и показать ей, где заканчиваются приличия и начинается реальность.
Она не дала себе ни того, ни другого. Только медленно выдохнула и повернулась к мистеру Хоуку.
Юрист был сух, как высушенная бумага, и лицо у него было такое, будто он привык пить чай без сахара и терпеть людей без лишних чувств.
— Итак, — сказал он ровно, будто обсуждали не семейную войну, а покупку лошадиной упряжи. — Сейчас главное не праздновать. Сейчас главное закрепить.
Генри Уолтэм тихо произнёс:
— Она не уйдёт.
Кэтрин, сидевшая рядом, прижала к себе сумочку, словно это могло удержать её от дрожи.
— Она придёт снова? — спросила Сара совсем тихо.
Блейк хмыкнул, не поворачивая головы:
— Она не “придёт”. Она “вломится”. С бумагами. Со слухами. С улыбкой. И с той интонацией, от которой у людей сами собой опускаются руки.
Элеонор посмотрела на Сару.
Сара была бледная, но уже не растерянная. Не та девочка, которую увозили ночью. Теперь она стояла ровно, плечи чуть напряжены, и в её взгляде появилось что-то упрямое, почти взрослое.
Элеонор поймала это и неожиданно для себя ощутила гордость. Не громкую, не сладкую, а тихую, как крепкий шов после операции: незаметный, но держит.
— Сара, — сказала Элеонор мягко. — Ты в порядке?
Сара моргнула.
— Я… — она запнулась и вдохнула. — Я не в порядке. Но я живая. И я злая.
Элеонор кивнула.
— Отлично. Злость очень полезна. Главное не перепутать её с паникой.
Олли, который всё это время стоял возле лестницы и старательно делал вид, что он мебель, вдруг поднял голову:
— Я тоже злой.
Блейк посмотрел на него.
— Ты почему злой?
Олли сказал серьёзно:
— Потому что Сару трогали. А Сару трогать нельзя.
В комнате снова стало тихо, но уже не пусто. Эта тишина была тёплой. И страшной. Потому что она означала: ребёнок привязался по-настоящему, не на “несколько дней”, а сердцем.
Кэтрин Уолтэм тихо сказала:
— Он будет скучать.
Отец Олли, мистер Брайтон, ответил спокойно:
— Он будет скучать и за нами. И это нормально. Дети умеют любить сразу много людей. Это взрослые обычно выбирают, кого любить, чтобы не было больно.
Элеонор поймала взгляд Джеймса. Он стоял молча, но глаза у него были такие, будто он услышал не про детей, а про себя.
Она не стала цепляться. Сейчас было не время.
— Мистер Хоук, — сказала она ровно. — Что мы делаем первым делом?
Хоук раскрыл папку и вытащил листы.
— Первое. Мы подаём уведомление о раздельном проживании и защите имущества. Сегодня же. Это даст вам формальную основу. Второе. Мы фиксируем попытку давления и похищение. В виде заявлений. Не обязательно сразу в суд. Но документально.
Юрист Пембруков сегодня ушёл вместе с Огастой, но её шаги в комнате словно остались. Элеонор почувствовала, как внутри снова поднимается холод.
— Похищение, — повторила она медленно. — Это звучит громко.
Блейк фыркнул:
— Потому что это громко. Это просто вы привыкли, что если женщина в перчатках делает гадость, это называется “разговор”.
Генри Уолтэм тихо сказал:
— Я дам показания. И мои люди дадут. Экипаж Пембруков видели. Это не пустота.
Кэтрин добавила: