Страница 50 из 71
— Теперь у нас две укусающие женщины. Прекрасно.
Элеонор повернула голову.
— Завидуешь?
— Боюсь, — сказал он сухо.
— Вот и правильно.
Сара посмотрела на них и вдруг тихо сказала:
— Вы… вы правда… вместе?
Элеонор хотела ответить резко, привычно, спрятать всё за иронией, но Джеймс сказал раньше неё:
— Мы не обсуждаем это ночью на улице, Сара.
Сара покраснела.
— Простите… я…
Элеонор мягко добавила:
— Мы — команда. А всё остальное… в процессе.
Джеймс бросил на неё взгляд. Очень короткий. Но такой, что у неё на секунду пересохло во рту.
У дома Блейк уже ждал. Олли сидел на ступеньке, как караульный, и при виде Сары вскочил так резко, что чуть не упал.
— Скажи слово! — потребовал он.
Сара моргнула.
— Ложка, — сказала она дрожащим голосом.
Олли выдохнул с таким облегчением, будто слово действительно открыло дверь безопасности.
Он подбежал к ней и обнял. Крепко. Без слов.
Сара закрыла глаза и прижала его к себе.
Элеонор стояла рядом и чувствовала, как внутри что-то тёплое и страшное одновременно: они стали семьёй, даже если ещё не произнесли этого вслух.
Блейк хмыкнул:
— Ладно. Теперь утро.
Элеонор повернулась к нему.
— Что по Уолтэмам?
— Под охраной, — буркнул он. — И знаешь что? Они готовы выйти публично. Прямо завтра. С утра.
Джеймс кивнул.
— Отлично.
— А теперь, — Блейк посмотрел на Элеонор и Джеймса по очереди, — вы оба идёте спать. Потому что если вы завтра будете выглядеть как мёртвые, Огаста вас съест.
Элеонор подняла бровь.
— Она попробует.
Блейк вздохнул.
— Господи… вы и правда ненормальные.
— Мы уже обсуждали, — сухо сказал Джеймс. — Это не лечится.
Утро пришло слишком быстро.
Свет был бледный, прохладный. На улице пахло мокрой каменной мостовой и свежим хлебом. Розы у дома ещё держали капли росы, и белые лепестки блестели, будто их полировали всю ночь.
Элеонор почти не спала — так, урывками. Сара тоже не спала. Олли за ночь дважды вставал проверить засов, и Блейк, кажется, тоже не спал, потому что под глазами у него залегли тёмные полосы.
В девять утра у дома остановился экипаж.
Но на этот раз — не Пембруки.
Родители Олли. И рядом — отец Олли с человеком в строгом пальто и с папкой. Юрист.
Почти одновременно подъехали Уолтэмы — лорд Генри с цепочкой и его жена Кэтрин, бледная, но собранная. Они выглядели так, будто ночь их тоже выжала, но не сломала.
Элеонор стояла в гостиной, выпрямившись, и ощущала странную смесь: страх и азарт. Она ненавидела социальные бои — но умела в них выживать.
Джеймс стоял рядом. Трость в руке. Лицо спокойное. Рука лежала на спинке стула так, будто это просто мебель. Но Элеонор знала: если что — эта рука станет стеной.
Блейк вошёл последним и с порога заявил:
— А теперь слушаем внимательно. Огаста придёт. Она не сможет не прийти. У неё аллергия на то, что люди делают без её разрешения.
Отец Олли тихо усмехнулся.
— С такими женщинами я знаком. Обычно они управляют благотворительными комитетами и уничтожают людей улыбкой.
Элеонор кивнула.
— Она умеет.
Юрист Олли — мистер Хоук, сухой человек с глазами, которые смотрели так, будто каждый человек — документ — сказал:
— Тогда мы будем говорить фактами.
В этот момент в дверь постучали.
Три раза.
Не вежливо. С требованием.
Сара побледнела.
Олли схватил Элеонор за руку.
Блейк уже шёл к двери.
— Если это она — я, пожалуй, сделаю вид, что не знаю слов “вежливость”, — пробормотал он.
Дверь открылась.
На пороге стояла Огаста.
В дневном свете её перчатки были ещё белее, шляпка ещё аккуратнее, лицо — ещё спокойнее.
Рядом — Чарльз.
И ещё один мужчина с папкой — их юрист.
Огаста шагнула внутрь так, будто это её дом.
И остановилась.
Потому что увидела комнату.
Много людей. Богатых. Влиятельных. И констебля.
Её глаза на секунду сузились.
— Нелл, — произнесла она мягко. — Какой… спектакль.
Элеонор улыбнулась ровно.
— Нет. Это аудитория. Сегодня вы будете говорить громко.
Огаста взглянула на Уолтэмов, на родителей Олли, на юриста, на Блейка.
— Вы привели свидетелей?
— Я привела реальность, — сказала Элеонор.
Огаста перевела взгляд на Джеймса.
— Мистер Кэллоуэй. Вы решили стать её цепью?
Джеймс ответил спокойно:
— Я решил стать вашей проблемой.
Огаста замерла на секунду.
Потом улыбнулась.
— Тогда начнём.
И Элеонор поняла: вот он, настоящий бой.
Не в мельнице. Не на рыбном дворе.
Здесь. В гостиной. Где слова — оружие, а репутация — кровь.
И теперь у неё было то, чего не было на вокзале.
Люди.
Союзники.
И мужчина рядом, который выбрал сторону не ночью в тени, а утром при свидетелях.