Страница 49 из 71
Он исчез внутри.
Элеонор слышала, как внутри дома шуршат шаги, как где-то наверху скрипит доска, как кто-то тихо говорит.
Потом дверь открылась шире.
На пороге появилась Огаста.
В шляпке, конечно. В перчатках, конечно. Волосы — идеально уложены. Лицо — безупречно спокойное.
Она увидела Джеймса и улыбнулась.
— Мистер Кэллоуэй. Как… предсказуемо.
— Где Сара Миддлтон, — сказал Джеймс без приветствий.
Огаста чуть приподняла бровь.
— Какая Сара?
— Девушка из дома мисс Харрингтон. Вы забрали её час назад.
Огаста улыбнулась шире.
— Вы обвиняете меня в… похищении?
— Я называю вещи своими именами, — спокойно ответил Джеймс. — Где она.
Огаста подняла руку — жест мягкий, почти материнский.
— Ах, эта девочка. Она здесь. Она… переживает. Ей нужно было поговорить со взрослой женщиной, которая понимает, что такое приличия.
Элеонор в тени сжала зубы.
Джеймс голосом, в котором не осталось ни капли вежливости, сказал:
— Вы не взрослой женщиной ей являетесь. Вы являетесь угрозой.
Огаста чуть наклонила голову.
— Какой грубый язык. Неужели это влияние мисс Харрингтон?
— Это влияние реальности, — отрезал Джеймс. — Вы сейчас отпускаете девушку. Или я захожу в этот дом с констеблем.
Огаста рассмеялась тихо.
— С констеблем? В мой дом? Ночью?
— Да, — сказал Джеймс. — И я с удовольствием посмотрю, как вы объясните обществу, почему в вашем доме держали девушку против её воли.
Огаста замерла на секунду.
Её улыбка стала тоньше.
— Вы не сделаете этого. Вы слишком… воспитаны.
Джеймс наклонился ближе, и голос его стал почти тихим:
— Вы перепутали воспитанность и трусость. Я не трус.
Огаста медленно вдохнула.
— Девушка уйдёт, — сказала она наконец. — Но мисс Харрингтон тоже будет слушать.
— Мисс Харрингтон вас не слушает, — раздался голос из тени.
Элеонор вышла на свет.
Огаста моргнула. На мгновение в её лице появилось раздражение — настоящее, не отрепетированное.
— Нелл.
— Огаста, — спокойно ответила Элеонор. — Я пришла за Сарой. И за вашим извинением.
Огаста рассмеялась.
— Ты пришла за извинением. Боже, как это… театрально.
Элеонор приблизилась ещё на шаг.
— Нет. Театрально — это вы с букетами. А я пришла за человеком.
Огаста прищурилась.
— Ты не имеешь права…
Элеонор перебила мягко, но очень чётко:
— Я имею право не быть вашей игрушкой. И вы сейчас отпустите Сару. И вы перестанете вмешиваться в мой дом. Иначе я сделаю то, что вы ненавидите больше всего.
Огаста холодно спросила:
— Что же?
Элеонор улыбнулась.
— Я сделаю всё публичным.
Внутри дома послышался шорох — и на лестнице в коридоре мелькнула тень. Женская.
Сара.
Элеонор увидела её через открытую дверь. Сара стояла в глубине, в накинутой шали, волосы растрёпаны, лицо бледное. Она держала руки перед собой так, будто не знала, куда их деть. Но глаза — живые. И когда она увидела Элеонор, в глазах мелькнуло облегчение, такое сильное, что Сара едва не пошатнулась.
— Сара, — тихо сказала Элеонор.
Сара шагнула вперёд.
И тут Огаста резко подняла руку.
Не ударила — просто жест. Но в этом жесте было всё: власть, привычка, приказ.
— Стоять.
Сара замерла.
Элеонор почувствовала, как внутри поднимается ярость. Руки стали холодными.
— Вы… — начала она.
Огаста сказала тихо, почти ласково:
— Девочка должна понять, что мир держится на правилах. И что дом, где она живёт, не её дом. Этот дом принадлежит семье. Моей семье.
Элеонор медленно сделала шаг, встала прямо на пороге, так, что между Сарой и Огастой оказалось её тело.
— Этот дом принадлежит мне, — сказала она спокойно. — И вы уже проиграли, потому что пришли сюда ночью. Тайно. Вы испугались.
Огаста замерла.
— Я не боюсь.
Элеонор улыбнулась.
— Боится тот, кто действует в темноте.
Джеймс тихо добавил:
— И тот, кто похищает девушек, чтобы разговаривать с ними «о приличиях».
Огаста резко посмотрела на него.
— Вы всё равно ничего не докажете.
Элеонор наклонила голову.
— Я не обязана доказывать. Достаточно, чтобы люди поверили.
Огаста стиснула зубы. Лицо стало жёстким.
— Уведите эту… — она хотела сказать «девку», Элеонор это увидела по губам, но слово не вышло, — …Сару. Пусть идёт.
Сара сделала ещё шаг. На этот раз не остановилась.
Элеонор протянула ей руку.
Сара взяла.
Пальцы у неё дрожали.
Огаста смотрела на их руки с ненавистью, будто это был не жест поддержки, а плевок в лицо её власти.
И вдруг сказала, уже без маски:
— Ты пожалеешь, Нелл. Завтра. Утром.
Элеонор ответила так же спокойно:
— Завтра утром вы тоже пожалеете.
Огаста усмехнулась:
— Чем ты мне угрожаешь? У тебя ничего нет.
Джеймс чуть повернул голову и сказал ровно:
— У неё есть я.
Огаста моргнула.
А Элеонор — впервые за долгое время — не нашла сарказма. Потому что это прозвучало не как фраза. Это прозвучало как выбор.
Она просто сказала:
— И у меня есть город. И родители Олли. И Уолтэмы. И констебль.
Огаста молчала секунду.
Потом медленно улыбнулась — холодно, безрадостно.
— До завтра.
И закрыла дверь.
Сара не могла сразу говорить.
Они шли обратно к дому, и её шаги были неровными, будто ноги забыли, как быть уверенными. Элеонор держала её за локоть крепко, но без боли — так держат человека, которого возвращают в тело.
— Она… она сказала, что я должна… — Сара сглотнула, — …что я должна вам объяснить… что вы не имеете права…
Элеонор мягко перебила:
— Сара. Ты сейчас не обязана ничего объяснять. Ты обязана дышать.
Сара кивнула, но слёзы текли по щекам тихо.
— Я думала… что вы не придёте, — прошептала она.
Элеонор остановилась, повернулась к ней лицом, взяла её за плечи.
— Сара. Слушай внимательно. Если ты ещё раз решишь, что мы тебя «не придём», я тебя лично укушу.
Сара моргнула.
— Что?
Элеонор сказала очень серьёзно:
— Я обещала Олли, что кусаем только морально. Но ради тебя я сделаю исключение.
Сара всхлипнула… и вдруг рассмеялась — коротко, нервно, но это был смех.
— Вы… вы ужасная.
— Да, — спокойно согласилась Элеонор. — Запоминай.
Джеймс, шедший рядом, пробормотал: