Страница 48 из 71
Глава 11.
Шляпка, перчатки и грязные методы.
Ночь не подходила для благородных визитов. Ночь подходила для того, чтобы вытаскивать своих обратно.
Элеонор стояла в прихожей, застёгивая плащ на все пуговицы сразу, будто каждая пуговица прибавляла ей силы. На столике у двери лежали свеча, небольшой фонарь, кусок плотной ткани, спички и то самое мутноватое зеркальце, которое уже однажды спасло Джеймсу ногу и им обоим жизнь. Рядом — трость Джеймса, поставленная к стене под аккуратным углом, и рядом с ней — костыль, который он ещё не выбросил, хотя явно хотел.
Олли сидел на нижней ступеньке лестницы, обхватив колени, босые пальцы ног белели на фоне тёмного дерева. В глазах — страх, но подбородок поднят упрямо. Он не плакал. Он держался так, как будто плакать — значит проиграть.
Констебль Блейк отдавал распоряжения двум людям у двери, и его голос звучал резко, раздражённо, но в каждом слове было то, что Элеонор успела полюбить в нём: простая, грубая, надёжная ответственность.
— Ты, Том, останешься у дома. Ты, Джек, со мной. Если кто-то стучит — не открывать. Если кто-то лезет — свистишь так, чтобы мёртвые проснулись.
Том кивнул, Джек кивнул.
Олли поднял голову.
— А если Сара вернётся?
Блейк на секунду замер. Потом присел перед мальчиком, чтобы быть на одном уровне.
— Тогда она скажет слово, — сказал он, не глядя на Джеймса, но словно заранее согласившись с его идеей. — И ты его услышишь. Договорились?
Олли сглотнул.
— А какое слово?
Джеймс, стоявший рядом, сказал тихо:
— «Ложка».
Олли моргнул.
— Почему ложка?
Элеонор не выдержала:
— Потому что это единственное, что ты сейчас признаёшь за авторитет.
Олли возмутился:
— Я её почти вылечил!
— Вот именно, — сухо сказал Джеймс. — Поэтому она важна.
Олли нахмурился, но кивнул так серьёзно, будто принял кодовое слово государственной тайны.
— Ложка, — повторил он.
Элеонор присела рядом, взяла его ладони в свои.
— Олли. Ты остаёшься здесь. Ты главный. Но главный не тот, кто бегает под ножи.
— А кто? — спросил он шёпотом.
— Тот, кто удерживает дом, пока взрослые чинят мир, — ответила она.
Олли смотрел на неё долго. Потом кивнул.
— Я удержу.
Элеонор почувствовала, как в груди сжалось. Она очень хорошо знала, что такое «удерживать», когда внутри всё дрожит.
Она поднялась.
Джеймс стоял у двери уже одетый: тёмный плащ, шляпа низко над глазами, трость в руке. Лицо спокойное — слишком спокойное. Он был собран, как механизм.
Элеонор шагнула к нему ближе.
— Скажи, куда её могли увезти.
— В дом Пембруков, — ответил он без колебаний. — Или в их городской дом на соседней улице, где они останавливаются, когда приезжают «наводить порядок». Огаста не любит грязь. Она не повезёт Сару в подвал.
— Значит, у неё чистая клетка, — холодно сказала Элеонор.
Блейк фыркнул.
— С такой, как она, клетка может быть с кружевами. Но всё равно клетка.
Джеймс посмотрел на Элеонор.
— Ты остаёшься с Блейком. Я иду к дому Пембруков, проверяю, потом…
Элеонор подняла бровь.
— Джеймс. Даже не пытайся.
Он вздохнул так, будто терпение у него осталось только на один вдох.
— Это опасно.
— Сара в опасности, — спокойно сказала Элеонор. — Если опасность меня пугает, я должна была остаться на вокзале.
Джеймс скользнул взглядом по её лицу — и впервые в этом взгляде не было приказа. Было понимание, что спорить бесполезно.
— Хорошо, — сказал он тихо. — Но рядом. И если я скажу «назад», ты идёшь назад.
— Я иду назад, — согласилась Элеонор. — Только если ты идёшь со мной.
Он чуть прищурился.
— Торгуешься.
— Я женщина, — сухо сказала она. — Это моя профессия.
Блейк застонал.
— Господи, да идите вы уже! Пока я вас тут не арестовал за непристойные разговоры.
Олли поднял голову.
— Арестуйте её после того, как вернёте Сару, — серьёзно сказал он. — Она мне нужна.
Элеонор наклонилась и быстро поцеловала мальчика в макушку.
— Договорились.
И вышла в ночь.
Город ночью пах иначе.
Днём — хлебом, углём, мокрой шерстью, рыбой и лошадьми. Ночью запахи становились плотнее и острее: дым из труб смешивался с сыростью, от реки тянуло водорослями, где-то за углом пахло кислым пивом и грязными камнями. Фонари давали свет пятнами, и люди в этих пятнах выглядели то призраками, то угрозой.
Они шли быстро, не по главной улице, а по переулкам, где мостовая была кривой, и вода стояла в лужах. Элеонор слышала стук трости Джеймса — ровный, уверенный, но иногда в нём проскальзывала короткая пауза: боль всё ещё жила в ноге, просто он не давал ей голоса.
— Ты держишься, — сказала она тихо.
— Я не для того тренировал характер, чтобы он сдавался из-за связок, — ответил он.
— Характер лечится хуже связок, — заметила она.
Он коротко усмехнулся.
— Значит, я безнадёжен.
— Нет. Ты просто упрямый. Это лечится только любовью и временем.
Джеймс резко остановился, словно слова ударили его в спину.
Элеонор тоже замерла.
Тишина. Только капли с крыши где-то рядом. Только далёкий лай.
Она спокойно добавила, чтобы снять напряжение:
— Но у нас нет времени. Значит, остаётся сарказм.
Джеймс выдохнул и снова пошёл.
— Сарказма у тебя достаточно.
— Спасибо. Я коллекционирую.
Они вышли к улице, где стоял городской дом Пембруков. Он был не огромный, но явно дорогой: каменный фасад, чистые окна, аккуратная калитка, занавески плотные, как секреты.
У двери горел фонарь.
И стоял лакей.
Элеонор увидела, как Джеймс мгновенно меняется: плечи чуть назад, шаг ровнее, лицо спокойнее. Он умел выглядеть «прилично» так, что люди забывали, насколько он опасен.
— Стой, — прошептал он ей.
Элеонор осталась в тени у стены, там, где плющ закрывал часть камня. Плющ был мокрый, пах зеленью и холодом.
Джеймс подошёл к лакею и произнёс ровно:
— Мне нужно поговорить с миссис Пембрук. Срочно. Дело полиции.
Лакей прищурился.
— В такое время?
— В такое время обычно не похищают девушек из чужого дома, — спокойно сказал Джеймс. — Но, видимо, у миссис Пембрук есть особый график.
Лакей моргнул. Он явно не ожидал такого тона.
— Я… я не могу…
Джеймс наклонил голову.
— Ты можешь. Ты просто выбираешь, кому служить: женщине в шляпке или закону. Выбирай.
Лакей сглотнул.
— Я… доложу.